Иван Елагин

(1 декабря 1918 — 8 февраля 1987)

Иван Венедиктович Елагин

                                                                             Фотография из архива Н. Н. Матвеевой

Иван Венедиктович Матвеев родился во Владивостоке. Родители вскоре расстались, он остался с отцом — известным тогда поэтом (псевдоним Венедикт Март). В 1937-м (или 1938-м) отца расстреляли. В 30-е годы И. Елагин начал литературную деятельность (которой помогал друг отца М. Рыльский), учась в Киевском 2-м медицинском институте.

Во время войны был вывезен в Германию и остался там (с женою и маленькой дочерью) после 1945 года.

В 1947 и 1948 годах опубликовал свои первые сборники стихов (Мюнхен). С 1950 года поселился в Америке, взяв фамилию Елагин для ухода от репатриации: мыл полы в ресторане, работал на фабрике, в мастерской по склейке стекла и т. д. Семнадцать лет одолевал курс Нью-Йоркского* университета, после чего получил докторскую степень и начал преподавать русскую литературу в Питтсбургском университете.

Всего в течение жизни И. Елагин опубликовал одиннадцать сборников стихотворений.

Умер в Питтсбурге.

_________________________

* По другим сведениям — Колумбийского.

АМНИСТИЯ

Ещё жив человек,

Расстрелявший отца моего

Летом в Киеве,

в тридцать восьмом.

Вероятно, на пенсию вышел.

Живёт на покое

И дело привычное бросил.

Ну, а если он умер, —

Наверное, жив человек,

Что пред самым расстрелом

Толстой

Проволокою

Закручивал

Руки

Отцу моему

За спиной.

Верно, тоже на пенсию вышел.

А если он умер,

То, наверное, жив человек,

Что пытал на допросах отца.

Этот, верно, на очень

хорошую пенсию вышел.

Может быть, конвоир

ещё жив,

Что отца выводил

на расстрел.

Если б я захотел,

Я на родину мог бы вернуться.

Я слышал,

Что все эти люди

Простили меня.

* * *

Дневных лучей осеннее литьё

Торжественно ушло в небытиё.

Торжественное небо надо мной

Поблёскивает звёздной сединой.

И слушают дорога и трава

Моей молитвы тихие слова.

Ты, Господи, оставил нас в огне,

Ты два тысячелетья — в стороне,

А мы от века до конца — плати

За неисповедимые пути.

Немногого прошу я: только дня,

Дня для земли без крови и огня,

Дня отдыха. Но только в этот день

Своей рукою солнце нам воздень,

И, может быть, тогда припомним мы

О Солнце Рая...

* * *

Так же тускнеют даты.

Верно, убрали щебень.

Жил в том доме когда-то

Гофман фон Фаллерслебен.

А мы уже в сотом доме —

Маемся кое-как.

Нет для нас дома — кроме

Тебя, дощатый барак!

В какую трущобу канем?

Кто приберёт к рукам?

Скоро ль конец гаданьям

По танкам и по штыкам?

И чёрт ли нам в Алабаме?

Что нам чужая трава?

Мы и в могильной яме

Мёртвыми, злыми губами

Произнесём: «Москва».

* * *

Мне не знакома горечь ностальгии.

Мне нравится чужая сторона.

Из всей — давно оставленной — России

Мне не хватает русского окна.

Оно мне вспоминается доныне,

Когда в душе становится темно,

Окно с большим крестом посередине,

Вечернее горящее окно.

* * *

Я слушал стиха соловьиную медь,

Хотелось уметь этой медью греметь,

Но жизнь меня вкривь потащила и вкось.

А всё-таки жалко, что не удалось.

Зачем же хитрить напоследок с собой?

Будь счастлив своей эмигрантской судьбой,

На позднее чудо надеяться брось.

А всё-таки жалко, что не удалось.

Ну что же, плыви по вселенной, поэт,

Твой адрес теперь между звёзд и планет,

С землею в разлуке и с музою врозь.

А всё-таки жалко, что не удалось.

Хотелось найти мне такие слова,

Которые так же шумят, как листва,

Чтоб солнце стихи пронизало насквозь.

А всё-таки жалко, что не удалось,

Что замыслы все разлетелись, как дым,

Что стих не согрел я дыханьем своим,

Что зря понадеялся я на авось.

А всё-таки жалко, что не удалось!

* * *

Какая осень! Что за странность

Её клокочущая рдяность!

Какою мерой ни отмеривай

Запутанность житья-бытья,

Но и в одном осеннем дереве

Безсонно заблудился я.

Такое взбалмошное! Вот оно

Погодой ветреной измотано!

А сколько там дроздов, запрятанных

За шевелящейся листвой!

А сколько там прорех, заплатанных

Великолепной синевой!

Такое нищенски-кривое,

Ошеломлённое на вид,

А вспыхивающей листвою

Заворошит — заворожит!

Закопошится, загорится,

Закружится красным-красно,

Как будто ветром-проходимцем

То дерево подожжено!

Так ослепительно и яро

Оно разбрызгивает свет!

Но из осеннего пожара,

Я знаю, — мне дороги нет.

Пока ему ещё блистать,

Я вместе с деревом останусь.

Я тоже дереву под стать.

Я тоже осени достанусь.

* * *

Родина! Мы виделись так мало,

И расстались. Ветер был широк,

И дорогу песня обнимала —

Верная союзница дорог.

Разве можно в землю не влюбиться,

В уходящую из-под колёс?

Даже ивы, как самоубийцы,

С насыпей бросались под откос!

Долго так не выпускали ивы,

Подставляя под колеса плоть.

Мы вернёмся, если будем живы,

Если к дому приведёт Господь.

1953

Источник с форматированием