Борис Зайцев

(10 февраля 1881— 26 января 1972)

Борис Константинович Зайцев

По происхождению дворянин. (Отец — горный инженер, управляющий мальцевскими металлургическими заводами.)

Родился в Орле. Первые годы жизни прошли в родовом имении (село Усты под Калугой). Благополучное детство, ничем не омрачённая юность, счастливо безпокойная молодость...

После Калужского реального училища учился в Императорском техническом училище в Москве (исключён за участие в студенческих волнениях), Горном институте в Петербурге, в Московском университете (юридический факультет; не закончил). В 1915 году, с началом войны, окончил военные курсы, получил офицерское звание, но на фронт не попал.

Как писатель стал заметен с начала 900-х годов, во многом благодаря расположению Л. Андреева. И «штатная» критика, и нашумевшие «новые поэты» А. Блок, В. Брюсов, З. Гиппиус отнеслись к новичку благосклонно*. Его охотно печатают издания самых разных направлений. В телешовской «Среде» встречается с Буниным, Вересаевым, Чеховым, Горьким, Куприным... Баловень судьбы.

Революция (гражданская война, голод, террор, потеря близких, арест как члена Комитета помощи голодающим) и последовавшая в 1922 году эмиграция всё изменили: в поисках опоры Б. Зайцев обращается к православию, «гармонии и свету Евангелия, Церкви» («О себе»). Открывает для себя «Россию Святой Руси». «...Всё написанное здесь <в эмиграции> мною выросло из России, лишь Россией дышит». «Преподобный Сергий Радонежский» (1925 г.), автобиографическая тетралогия «Путешествие Глеба» (1934–1953 гг.), беллетризованные биографии русских писателей, перевод «Ада» Данте, романы, рассказы, очерки, воспоминания...

Тесные отношения связывают его с И. Буниным, И. Шмелёвым, А. Куприным, А. Ремизовым и др. С 1947 года — председатель Союза русских писателей и журналистов во Франции.

Пережив почти всю «старую» эмиграцию, Борис Константинович Зайцев тихо умер в Париже на 91-м году жизни.

«Страдания, несчастия, смерти только кажутся необъяснимыми... Б е з с м ы с л е н н о г о нет» («Москва»).

_____________________________________________________

* Впрочем, известен отзыв Чехова на одну из первых рукописей, которую Б. Зайцев отважился отослать ему в Ялту: «Холодно, сухо, длинно, не молодо, хотя талантливо».

ПРЕПОДОБНЫЙ СЕРГИЙ РАДОНЕЖСКИЙ*

(фрагменты)

ВЕСНА

<...> По древнему преданию, имение родителей Сергия (тогда — Варфоломея), бояр Ростовских Кирилла и Марии, находилось в окрестностях Ростова Великого, по дороге в Ярославль. Родители, «бояре знатные», по-видимому, жили просто, были люди тихие, спокойные, с крепким и сёрьезным складом жизни.

Семи лет Варфоломея отдали учиться грамоте, в церковную школу, вместе с братом Стефаном. Стефан учился хорошо. Варфоломею же наука не давалась. Как и позже Сергий, маленький Варфоломей очень упорен и старается, но нет успеха. Он огорчён. Учитель иногда его наказывает. Товарищи смеются, и родители усовещивают. Варфоломей плачет одиноко, но вперёд не двигается.

Есть люди, внешне так блестяще одарённые, — нередко истина последняя для них закрыта. Сергий, кажется, принадлежал к тем, кому обычное даётся тяжко, и посредственность обгонит их — зато необычайное раскрыто целиком. Их гений в иной области.

Не потому набожен, что среди набожных живёт. Он впереди других. Его ведёт — призвание. Никто не принуждает к аскетизму — он становится аскетом и постится среды, пятницы, ест хлеб, пьёт воду, и всегда он тихий, молчаливый, в обхождении ласковый, но с некоторой печатью.

Мать его упрашивает не насиловать себя. Он возражает. Может быть, из-за его дарений тоже выходили разногласия, упрёки (лишь предположение); но какое чувство меры! Сын остаётся именно послушным сыном, житие* подчеркивает это, да и факты подтверждают. Находил Варфоломей гармоничность, при которой был самим собой, не извращая облика, но и не разрывая с тоже, очевидно, ясными родителями. В нём не было экстаза, как во Франциске Ассизском. Если бы он был блаженным, то на русской почве это значило б: юродивый. Но именно юродство ему чуждо. Живя, он с жизнью, семьёй, духом родного дома и считался, как и с ним семья считалась. Потому к нему неприменима судьба бегства и разрыва.


__________________________________________________________________________________

* Имеется в виду труд инока Епифания — ученика и первого биографа Преп. Сергия.

ВЫСТУПЛЕНИЕ

<...> На старости Кирилл* был вовсе разорён и лишь о том мечтал, куда бы выйти из ростовской области.

Он вышел поселенцем в село Радонеж, в 12 верстах от Троице-Сергиевой Лавры.

Варфоломей продолжал прежнюю жизнь, лишь настоятельней просился в монастырь.

Отец просил его не торопиться.

Варфоломей послушался. Выжидал.

А затем умерли родители. Варфоломей мог свободно осуществить замысел.

Варфоломей и Стефан выбрали место в десяти верстах от Хотькова. Небольшая площадь, высившаяся, как маковка, позже и названная Маковицей. (Преподобный говорит о себе: «Аз есмь Сергие Маковскый».) Со всех сторон Маковица окружена лесом, вековыми соснами и елями. Летопись же утверждает, что вообще это особенный пригорок: «глаголеть же древний, видяху на том месте прежде свет, а инии огнь, а инии благоухание слышаху».

Тут братья поселились. Сложили из ветвей шалаш («прежде себе сотвориста одриную хизину и покрыста ю»), потом срубили келийку и «церквицу». Как они это делали? Знали ли плотничество? Вероятно, здесь, на Маковице, пригласив плотника со стороны, и учились рубить избы «в лапу». В точности мы этого не знаем. Но в подвижничестве Сергия дальнейшем это плотничество русское, и эта «лапа» очень многознаменательна. В сосновых лесах он возрос, выучился ремеслу, через столетия сохранил облик плотника-святого, неустанного строителя сеней, церквей, келий, и в благоухании его святости так явствен аромат сосновой стружки. Поистине Преподобный Сергий мог считаться покровителем этого великорусского ремесла.

Стефан ушёл. В Москву, в Богоявленский монастырь, где жили легче. Варфоломей же в полном одиночестве продолжал полуночный свой подвиг.

_____________________

* Отец Варфоломея (Сергия).

ОТШЕЛЬНИК

<...> Можно думать, что это — труднейшее для него время. Тысячелетний опыт монашества установил, что тяжелее всего, внутренно, первые месяцы пустынника. Нелегко усваивается аскетизм. Существует целая наука духовного самовоспитания, стратегия борьбы за организованность человеческой души, за выведение её из пестроты и суетности в строгий канон. Аскетический подвиг — выглаживание, выпрямление души к единой вертикали. В таком облике она легчайше и любовнейше соединяется с Первоначалом, ток божественного безпрепятственней бежит по ней. Говорят о теплопроводности физических тел. Почему не назвать духопроводностью то качество души, которое даёт ощущать Бога, связывает с Ним. Кроме избранничества, благодати здесь культура, дисциплина. Видимо, даже натуры, как у Сергия, ранее подготовленные, не так скоро входят в русло и испытывают потрясения глубокие. Их называют искушениями. <...>

Бог есть сила, дьявол — слабость. Бог — выпуклое, дьявол — вогнутое. У аскетов, не нашедших ещё меры, за высокими подъёмами идут падения, тоска, отчаяние. Ослабшее воображение впадает в вогнутость. Простое, жизненно-приятное кажется обольстительным. Духовный идеал — недостижимым. Борьба безнадёжной. Мир, богатство, слава, женщина... — и для усталого миражи возникают.

Надо думать, что вообще пустынный искус был для Сергия легче, чем давался он другим. Быть может, защищало и природное спокойствие, ненадломленность, неэкстатичность. В нём решительно ничего нет болезненного. Полный дух Св. Троицы вёл его суховатым, одиноко-чистым путём среди благоухания сосен и елей Радонежа. <...>

Но сколь ни одинок был Преподобный в это время, слухи о его пустынничестве шли. И вот стали являться люди, прося взять к себе, спасаться вместе. Сергий отговаривал. Указывал на трудность жизни, на лишения, с ней связанные. Жив ещё был для него пример Стефана. Всё-таки — уступил. И принял нескольких...

Жили тихо и сурово. Сергий подавал во всём пример. Сам рубил келии, таскал брёвна, носил воду в двух водоносах в гору, молол ручными жерновами, пёк хлебы, варил пищу, кроил и шил одежду, обувь, был, по Епифанию, для всех «как купленный раб». И, наверно, плотничал теперь уже отлично. Летом и зимой ходил в той же одежде, ни мороз его не брал, ни зной. Телесно, несмотря на скудную пищу (хлеб и вода), был очень крепок, «имел силу противу двух человек».

Был первым и на службах. <...>

ИГУМЕН

Так шли годы. Община жила неоспоримо под началом Сергия. Он вёл линию ясную, хоть и не так суровую и менее формалистическую, чем, например, Феодосий Киево-Печерский, ставивший подчинение себе основой. <...> Жизненное же и устроительное дело Сергия делалось почти само собой, без видимого напора.

Монастырь рос, сложнел и должен был оформиться. Братия желала, чтобы Сергий стал игуменом. А он отказывался.

— Желание игуменства, — говорил, — есть начало и корень властолюбия.

Но братия настаивала. <...>

Настояния переходили чуть не в угрозы: братия заявляла, что, если не будет игумена, все разойдутся. Тогда Сергий, проводя обычное своё чувство меры, уступил, но тоже относительно.

— Желаю, — сказал, — лучше учиться, нежели учить; лучше повиноваться, нежели начальствовать; но боюсь суда Божия; не знаю, что угодно Богу; святая воля Господа да будет!*

Но собственную жизнь в игуменстве не изменил нисколько: так же продолжал быть «купленным рабом» для братии. Сам свечи скатывал, варил кутью, готовил просфоры, размалывал для них пшеницу. <...>

Сергий не был проповедником, ни он и ни ученики его не странствовали по великорусской Умбрии с пламенною речью и с кружкою для подаяний. Пятьдесят лет он спокойно провёл в глубине лесов, уча самим собою, «тихим деланием», но не прямым миссионерством. И в этом «делании» — наряду с дисциплиною душевной — огромную роль играл тот чёрный труд, без которого погиб бы он и сам, и монастырь его. <...>

* * *

Можно рассуждать так: Бог тем более поддерживает, окрыляет и заступается за человека, чем больше устремлен к нему человек, любит, чтит и пламенеет, чем выше его духопроводность. Ощущать действие этого Промысла может и просто верующий, не святой. Чудо же, нарушение «естественного порядка» (внешней, тонкой плёнки, где всё совершается по правилам и под которой, глубже, кипит царство сил духовных), — чудо «просто смертному» не дано (как не дано ему и истинных видений).

Чудо есть праздник, зажигающий будни, ответ на любовь. Чудо — победа сверхалгебры, сверхгеометрии над алгеброй и геометрией школы. Вхождение чудесного в будни наши не говорит о том, что законы буден ложны. Они лишь — не единственны. То, что называем мы «чудесным», — совершенно «естественно» для мира высшего, чудесно же лишь для нас, живущих в буднях и считающих, что, кроме буден, ничего и нет. <...>

______________________________________________________________________

* Сергий принял игуменство по повелению епископа Афанасия в г. Переславле-Залесском. — Ред.

ОБЩЕЖИТИЕ И ТЕРНИИ

<...> Монастырь не нуждался уже теперь, как прежде. А Сергий был всё так же прост — беден, нищ и равнодушен к благам, как остался и до самой смерти. Ни власть, ни разные «отличия» его вообще не занимали. Но этого он не подчеркивал. Как удивительно естественно и незаметно всё в нём! Отделяют пятьсот лет. О, если бы его увидеть, слышать. Думается, он ничем бы сразу и не поразил. Негромкий голос, тихие движения, лицо покойное, святого плотника великорусского. Такой он даже на иконе — через всю её условность — образ невидного и обаятельного в задушевности своей пейзажа русского, русской души. В нём наши ржи и васильки, берёзы и зеркальность вод, ласточки и кресты и несравнимое ни с чем благоухание России. Всё — возведённое к предельной лёгкости, чистоте. <...>

В нём нет грусти. Но как будто бы всегда он в сдержанной, кристально-разреженной и прохладной атмосфере. В нём есть некоторый север духа. <...>

...До поры до времени Преп. Сергий дозволял монахам даже некоторую собственность в келиях. Но с ростом монастыря и братии это становилось неудобным. Возникала разность в положении монахов, зависть, нежелательный дух вообще. Преподобный хотел более строгого порядка, приближавшего к первохристианской общине. Все равны и все бедны одинаково. Ни у кого ничего нет. Монастырь живёт общиною. <...>

Порядок жизни в келиях остался прежний: молитва и работа. Как обычно, Сергий первый подавал пример: много времени проводил в монастырском огороде, кроме того — шил обувь и одежду братии. Готовил «кануны», особый вид кутьи. Нигде не говорится, что он переписывал книги, занимался иконописью. Это подтверждает, что книжным человеком Преподобный не был никогда. Сергий — плотник, огородник, пекарь, водонос, портной и не художник, не «списатель». <...>

Считают вероятным, что первая лаврская богадельня возникла при Сергии. Во всяком случае — он зачинатель монастырской благотворительности. А она возможна только при общежитии. <...>

Конечно, Сергий давно чувствовал, что им недовольны некоторые за общежитие, за подвиг трудной жизни, куда звал он. И что надо что-то сделать. <...>

Если зажглись страсти, кто-то мне завидует, считает, что ему надо занять место моё, то пусть уж я уйду, не соблазняю и не разжигаю. Если меня любят, то любовь своё возьмёт — пусть медленно. Если Бог так мне повелевает, значит, Он уж знает — нечего раздумывать. <...>

Он вышел из монастыря и пешком двинулся по пути в Кинелу, никому ни слова не сказав. Оставлял обитель, им основанную, чуть не собственноручно выстроенную, где провёл столько святых лет. <...>

С монахом Симоном, опять пешком, опять лесами, трогается в новые края, для основания новой пýстыни. Он и нашёл их, на реке Киржач. Там Преп. Сергий поселился. <...>

Мало-помалу на Киржач стали пробираться преданные Сергию. Так было с ним всегда: любовь, почтение и поклонение к нему влекли. Он никого не приневоливал. Но если и хотел, не мог уйти от подлинной своей славы — чистой и духовной. Нигде в лесах один остаться он не мог, хотя всегда искал уединения, всегда отказывался властвовать и более всего молился и учил, работал.

Он взялся за топор и на Киржаче. Помогал монахам строить келии, копал колодезь, просил митрополита Алексия поставить церковь — и поставил. Помогали в этом и со стороны, конечно, присылали подаяния. Ввёл общежительный устав и здесь. <...>

Киржачский монастырь был освящён и назван Благовещенским. Митрополит прислал церковную утварь, рукоположил в «строители» ученика Сергия — Романа.

А Сергий возвратился в Лавру*. Епифаний вновь подробно, как бы очевидцем, описал нам это возвращение. «Умилительно было видеть, как, одни со слезами радости, другие со слезами раскаяния, ученики бросились к ногам святого старца: одни целовали его руки, другие — ноги, третьи самую одежду его; иные, как малые дети, забегали вперёд, чтобы полюбоваться на своего желанного авву, и крестились от радости; со всех сторон слышались возглашения: Слава Тебе, Боже, обо всех промышляющий! Слава Тебе, Господи, что сподобил Ты нас, осиротевших было, вновь увидеть нашего отца...».

Сергий победил — просто и тихо, без насилия, как и всё делал в жизни. Не напрасно слушался голоса, четыре года назад сказавшего: «Уйди». Победа пришла не так скоро. Но была полна. Действовал он тут не как начальник — как святой. И достиг высшего. Ещё вознёс, ещё освятил облик свой, ещё вознёс и само православие, предпочтя внешней дисциплине — свободу и любовь.

__________________________________________

* По просьбе монахов оставленного им монастыря. — Ред.

ПРЕП. СЕРГИЙ И ЦЕРКОВЬ

<...> Можно так, вкратце, определить положение Церкви времён Сергия: мир в идеях, действенность в политике.

Идейных разномыслий мало. Стригольники не сильны. Раскол, жидовствующие, Иосиф Волоколамский, Никон и старообрядцы — всё придёт позднее. Не от кого защищаться, не на кого нападать. Но есть русские князья и есть татары, есть вообще Россия, едва держащаяся, чуть не поглощаемая. И национальная задача — отстоять её. Борьба за государство. Церковь вмешана в неё глубоко. <...>

Преп. Сергий при Петре* был ещё мальчиком, с Алексием он прожил много лет в согласии и дружбе. Но Св. Сергий был пустынник и «молитвенник», любитель леса, тишины — его жизненный путь иной. Ему ли, с детства отошедшему от злобы мира сего, жить при дворе, в Москве, властвовать, иногда вести интриги, назначать, смещать, грозить! Нет, он послушный сын Церкви, но не генерал её. Очарованье православия — не полководец. Святой, но не хранитель догматов. Митрополит Алексий часто приезжает в его Лавру — может быть, и отдохнуть с тихим человеком — от борьбы, волнений и политики. А Сергий не имеет ни малейшей склонности к Москве. Он никуда не ездит, только ходит, но туда лишь, куда вызывают или если обстоятельства велят.

Замечателен один его вызов — митрополитом Алексием.

Алексий чувствовал себя тогда уже стареющим и слабым — размышлял, кому передать кафедру по смерти.

Зная чистоту, святость, славу Сергия, Алексий его выбрал.

Объяснил, что его, Сергия, прочит на своё место. И это одобряют все, от простых людей до князя. Сначала он получит сан епископа, а затем митрополита. <...>

Но и опытный уже Сергий проявил такую твёрдость, что сломить её не удалось Алексию. Он отказался наотрез. В конце беседы сказал другу и начальнику:

— Если не хочешь отгонять моей нищеты от твоей святыни, то не говори больше об этом. Не дозволяй и другим побуждать меня: невозможно найти во мне то, чего желаешь ты. <...>

Так что свою церковную «карьеру» он пресёк. Спокойно удалился от того, чего другие добивались так усердно. <...>

______________________________________________________________________________________

* Первый русский митрополит, основавшийся на севере — сначала во Владимире, потом в Москве, которую первый благословил. — Ред.

СЕРГИЙ И ГОСУДАРСТВО

Преподобный Сергий вышел в жизнь, когда татарщина уже надламывалась. Времена Батыя, разорения Владимира, Киева, битва при Сити — всё далеко. Идут два процесса: разлагается Орда, крепнет молодое русское государство. Орда дробится, Русь объединяется. <...> Некогда скромная Москва (выражение жития: «честная кротостью» и «смиренная кротостью»), катясь в истории как снежный движущийся ком, росла, наматывая на себя соседей. <...>

- Союзницей москвичей была и Церковь. Митрополитов Петра и Алексия мы уже поминали. Для них борьба за Москву была борьбой за Русь. Пётр, по преданию, предсказал Москве величие. Но жил во время безраздельной и могущественной ещё Орды. Алексий уже видел проблески. А Сергию довелось благословить на первое поражение татар. <...>

К нему, в обитель, едет Димитрий за благословением на страшный бой.

До сих пор Сергий был тихим отшельником, плотником, скромным игуменом и воспитателем, святым. Теперь стоял пред трудным делом: благословения на кровь. Благословил бы на войну, даже национальную — Христос? И кто отправился бы за таким благословением к Франциску? Сергий не особенно ценил печальные дела земли. Но не его стихия — крайность. Если на трагической земле идет трагическое дело, он благословит ту сторону, которую считает правой. Он не за войну, но раз она случилась, за народ и за Россию, православных. Как наставник и утешитель, «Параклет» России, он не может оставаться безучастным. <...>

Замечательно, что летопись и тут, в минуту будто бы безнадёжную, приводит слова Сергия о мире. Преподобный будто пожалел и Русь, и всё это прибывшее, должно быть, молодое и блестящее «воинство». Он сказал:

— Тебе, Господин, следует заботиться и крепко стоять за своих подданных, и душу свою за них положить, и кровь свою пролить, по образу Самого Христа. Но прежде пойди к ним с правдою и покорностью, как следует по твоему положению покоряться ордынскому царю. И Писание учит, что, если такие враги хотят от нас чести и славы, — дадим им; если хотят золота и серебра — дадим и это; но за имя Христово, за веру православную подобает душу положить и кровь пролить. И ты, Господин, отдай им и честь, и золото, и серебро, и Бог не попустит им одолеть нас: Он вознесёт тебя, видя твоё смирение, и низложит их непреклонную гордыню.

Князь отвечал, что уже пробовал, и безуспешно. А теперь поздно.

— Если так, — сказал Сергий, — его ждёт гибель. А тебя — помощь, милость, слава Господа.

Димитрий опустился на колени. Сергий снова осенил его крестом.

— Иди, не бойся. Бог тебе поможет.

И, наклонившись, на ухо ему шепнул: «Ты победишь». <...>

Есть величавое, с трагическим оттенком, в том, что помощниками князю Сергий дал двух монахов-схимников: Пересвета и Ослябю. Воинами были они в миру и на татар пошли без шлемов, панцирей — в образе схимы, с белыми крестами на монашеской одежде. <...>

Народу, победившему на Куликовом поле, уже нельзя было остаться данником татарщины.

ВЕЧЕРНИЙ СВЕТ

Люди борьбы, политики, войны — как Димитрий, Калита, Олег — нередко к концу жизни ощущают тягость и усталость. Утомляют жалкие дела земли. Страсти расшатывают. Грехи томят.

Судьба Сергия, конечно уж, иная. В годы Куликовской битвы и дальнейшие он признанный облик благочестия и простоты, отшельник и учитель, заслуживший высший свет. Время искушений и борьбы — далеко. Он — живая схима. Позади крест деятельный, он уже на высоте креста созерцательного, высшей ступени святости, одухотворения, различаемой в аскетике. В отличие от людей мирокипучей деятельности, здесь нет усталости, разуверений, горечи. Святой почти уж за пределами. Настолько просветлён, пронизан духом, ещё живой преображён, что уже выше человека.

Свет и огонь! Лёгкий небесный пламень как бы родствен, дружен теперь с Преподобным. <...>

В прохладных и суровых лесах Радонежа позабыто само имя женщины. Приходят за благословением и укреплением князья, игумены, епископы, митрополиты и крестьяне. Сергий примиряет споры, творит чудеса. Но ни одной княгини, ни одной монахини, крестьянки. Как будто Сергий-плотник — лишь мужской святой, прохладный для экстаза женщины и женщин будто вовсе не видавший. Конечно, это только впечатление. Но — остаётся.

Однако же в его духовной жизни культ Жены существовал. Культ Богоматери, Мадонны — в этом смысле Преп. Сергий был типическим средневековым человеком в русском облике.

На высоте, достигнутой им, Преподобный долго жить не мог. За полгода до смерти он уж знал о ней. Собрал учеников и управление обителью передал Никону. А сам «начал безмолвствовать».

Он и в последнюю минуту прежний Сергий: завещал похоронить себя не в церкви, а на общем кладбище, среди простых.

ДЕЛО И ОБЛИК

Сергий пришёл на свою Маковицу скромным и безвестным юношей Варфоломеем, а ушел прославленнейшим старцем. До Преподобного на Маковице был лес, вблизи — источник, да медведи жили в дебрях по соседству. А когда он умер, место резко выделялось из лесов и из России. На Маковице стоял монастырь — Троице-Сергиева Лавра, одна из четырех Лавр* нашей родины. Вокруг расчистились леса, поля явились, ржи, овсы, деревни. Ещё при Сергии глухой пригорок в лесах Радонежа стал светло-притягательным для тысяч. Через тридцать лет по смерти были открыты мощи Сергия — и на поклоненье им ходили богомольцы нескольких столетий — от царей до баб в лаптях, проложивших тропки торные по большаку к Сергиеву Посаду. И получилось так: кто меньше всех «вкусил мёда» от жизни — более всех дал его другим, но в иной области.

Присмотримся немного, что же он оставил.

Прежде всего — монастырь. Первый крупнейший и прекрасный монастырь северной России.

На юге, в Киеве, эту задачу выполнили Антоний и Феодосий. Киево-Печёрская Лавра, несомненно, прародительница всех русских монастырей. Но Киев и киевская культура слишком эксцентричны для России, слишком местное. Особенно в татарщине это заметно: Киев от неё, в сущности, так и не оправился, представлять великую державу никогда не смог, не нёс и тяжести собирания земли — всё это отдал он Москве. Она его затмила и как государство, и святыней.

Так что весь ход сложения русской земли вёл к тому, чтобы на севере возник и новый центр духовного просветительства — в то время это были лишь монастыри. Митрополичья кафедра в Москве — узел управления. Сергиева Лавра под Москвой — узел духовного излучения, питательный источник для всего рождающегося государства. В этом — судьба самого Сергия и его Лавры.

Сергий основал не только свой монастырь и не из него одного действовал. Если келии Лавры он рубил собственноручно, если сам построил Благовещенский монастырь на Киржаче, то безчисленны обители, возникшие по его благословению, основанные его учениками — и проникнутые духом его.

И куда бы из Москвы в окрестности ни двинуться — всюду следы Сергия: чудеснейший Звенигород с вековым бором, на круче у Москвы-реки — преп. Савва Сторожевский создал монастырь Рождества Богородицы. В Серпухове, пред просторами и голубыми далями Оки, Высоцкий монастырь белеет на песках, на фоне сосен — Афанасий учредил его, тот ученик Преподобного, кто был усерднейшим «списателем». Голутвинский монастырь в Коломне — преп. Григорий. Всё подмосковье, и на север, и на юг, пронизали монастыри Сергия. Южный предел — Боровенский монастырь в Калужской губернии. Северный — Ферапонтов и Кирилло-Белозёрский. Трудно перечислить всё, и как прекрасны эти древние, густые имена основателей: Павел Обнорский, Пахомий Нерехотский, Афанасий Железный Посох, Сергий Нуромский — все пионеры дела Сергиева, в дальние и тёмные углы несшие свет. Это они трудятся и рубят «церквицы» и келии, устраивают общежития по образцу Сергиеву, просвещают полудикарей, закладывают на культуре духа и основу государственности. <...>

Монастыри «сергиевские» — их считают до сорока, а от себя они произвели еще около пятидесяти — в огромном большинстве основаны в местах пустых и диких, в дебрях. Не они пристроены к преуспевавшей жизни — жизнь от них родится в лесных краях, глухоозёрных. Для новой жизни эти монастыри — защита и опора, истина и высший суд. <...> На севере же, в некоторых местах, монастыри — уж просто маленькие государства.

К зрелым и старческим годам он вырос вообще в учителя страны. Мы видим у него не только собственных учеников-игуменов, являющихся из новоустроенных монастырей, но и князей, и воевод, бояр, купцов, священников, крестьян — кого угодно. <...> В тёмные времена, когда Россия так подавлена татарщиной, как будто и просвета нет, когда люди особенно нуждаются и в ободрении, и в освежении, как горожанину замученному нужен озон леса, паломничество к Сергию приобретает всероссийски-укрепляющий смысл. Сергий сам — живительный озон, по которому тосковали и которым утолялись. Он давал ощущение истины, истина же всегда мужественна, всегда настраивает положительно, на дело, жизнь, служение и борьбу.

Преподобный Сергий вышел, во влиянии своём на мир, из рамок исторического. Сделав своё дело в жизни, он остался обликом. Ушли князья, татары и монахи, осквернены мощи, а облик жив и так же светит, учит и ведёт.

Сергий — благоуханнейшее дитя Севера. Прохлада, выдержка и кроткое спокойствие, гармония негромких слов и святых дел создали единственный образ русского святого. Сергий глубочайше русский, глубочайше православный. В нём есть смолистость севера России, чистый, крепкий и здоровый её тип. Если считать — а это очень принято, — что «русское» — гримаса, истерия и юродство, «достоевщина», то Сергий — явное опровержение. В народе, якобы лишь призванном к «ниспровержениям» и разинской разнузданности, к моральному кликушеству и эпилепсии, Сергий как раз пример, любимейший самим народом, — ясности, света прозрачного и ровного. Он, разумеется, заступник наш. Через пятьсот лет, всматриваясь в его образ, чувствуешь: да, велика Россия. Да, святая сила ей дана. Да, рядом с силой, истиной мы можем жить.

В тяжёлые времена крови, насилия, свирепости, предательств, подлости неземной облик Сергия утоляет и поддерживает.

Безмолвно Сергий учит самому простому: правде, прямоте, мужественности, труду, благоговению и вере.

___________________________________________________________________________

* «Лавра» — слово греческое, значит — улица, тесная улица, переулок или вообще уединённое место. Греки так и при меняли его к монастырям. В России название «Лавра» употребляется в смысле большого монастыря, богатого и знаменитого. Тогда Лавр было довольно много, и так же Троице-Сергиев монастырь назван ещё Епифанием Лаврой. Но позже Лаврами дают право называться только прославленным монастырям, в наше время лишь четырём: Киево-Печёрская Лавра, Троице-Сергиева Лавра, Александро-Невская и Почаевская (проф. Голубинский).

______________________________________________________________

************************************************************************************************

* В приводимых фрагментах опущены многие факты жизни, рассказы о чудесах и видениях Преподобного С. Радонежского. (Желающие теперь без труда найдут полный текст.)

Описание и осмысление такого психофизического типа русского человека (разумеется, имеющего воплощения и ныне) — вот что останавливает особое внимание на зайцевском жизнеописании русского святого.

Годы жизни героя: 1314–1392; год рождения до сих пор оспаривается, на 1314-м настаивает известный историк Церкви проф. Голубинский, как пишет в примечаниях сам Б. Зайцев.