Михаил Зенкевич

(21 мая 1886 — 14 сентября 1973)

Михаил Александрович Зенкевич

                                                                                          1964 г. Фото А. Лесса. 

                                                                                          Из архива Библиотека ЦДЛ

     Родился в селе Николаевский Городок Саратовской губернии в семье учителей. В 1904 году окончил 1-ю мужскую гимназию Саратова и на два года уехал в Германию — слушал лекции по философии в университетах Берлина и Иены.

    С 1907 года — в Петербурге: поступил в университет (юридический факультет, окончил в 1914 г.), познакомился с Н. Гумилёвым, выпустил первую книгу стихов «Дикая порфира» (1912 г.).

    От революции уехал (в декабре 1917-го) в Саратов, где работал в газете «Саратовские ведомости».

    С 1919 по 1922 год служил в Красной Армии — секретарём трибунала при штабе Кавказского фронта, лектором пехотно-пулёметных курсов.

    После переезда в Москву (1923 г.) работал в издательстве «Земля и фабрика», в Гослитиздате, регулярно выпускал новые книги стихотворений, занимался переводами — в основном поэзией Америки (в 1939 году вместе с М. Кашкиным издал антологию «Поэты Америки. ХХ век»).

    Во время войны работал в системе Политуправления Красной Армии.

    До конца жизни Михаил Александрович Зенкевич вёл активную литературную работу. Награждён болгарским орденом «Кирилл и Мефодий» I степени (1966 г.) и орденом Трудового Красного Знамени (1971 г.). Последняя прижизненная книга «Избранное» вышла весной 1973 года.

    Умер М. А. Зенкевич в Москве.

* * *

И нас — два колоса несжатых —

Смогла на миг соединить

В степи на выжженных раскатах

Осенней паутины нить.

И мы — два пышных пустоцвета —

Следили вместе, как вдали

Средь бледно-золотого света

Чернели клином журавли.

Но к ночи кочевая связь,

Блеснув над коноплей, бурьяном,

С межи заглохшей поднялась

В огне ненастливо-багряном.

И страшен нам раскат пустынный,

И не забыть нам никогда,

Как робко нитью паутинной

Ласкала стебель наш слюда!

1911

ПОЗДНИЕ ПОДСОЛНУХИ

Как бурый кирпич, косогоры,

Трава спалена и суха;

Тарантулов частые норы

Да редко гадюк шелуха.

И только, как огненно-яркий

Платок тёмно-русой косы,

Подсолнухи шляпкою жаркой

Желтеют кой-где с полосы.

Сквозь воздух лучистый, прозрачный

Вдыхать без конца бы я мог

Пропахнувший гарью кизячной

И хлебом печёным дымок.

1913

* * *

Уж солнце маревом не мает,

Но и луны прохладный блеск

Среди хлебов не унимает

Кузнечиков тревожный треск.

Светло, пустынно в небе лунном,

И перистые облака

Проходят стадом среброрунным,

Лучистой мглой пыля слегка.

И только изредка зарница,

Сгущая млечной ночи гнёт,

Как будто девка-озорница,

Подолом красным полыхнёт.

1918

* * *

Как сгусток магических зелий,

Из тусклых хрусталиков глаз

Кометой свой пламенный газ

Всё мечет стремительный гелий,

И в радугах солнечных тлений

Летучей материей ран

Свечусь я — стеклянный экран

Бесшумных твоих излучений.

ГИМНЫ К МАТЕРИИ

Всему — весы, число и мера,

И бег спиралями всему,

И растекается во тьму

За пламенною сферой сфера.

Твой лик в душе, как в меди, выбит,

И пусть твой ток сметет её

И солнце в алой пене вздыбит —

Но царство взвешено твоё!

В длину растянется орбита,

И кругом изогнется ось,

Чтоб пламя вольно и открыто

По всем эфирам разлилось.

Струить металл не будет время,

Пространство перестанет течь,

И уж не сможет в блуде семя

Прах мёртвый тайнами облечь.

И — выход рабьему безсилью

Из марев двух магнитных смен —

Раскинет радужною пылью

Вселенная свой лёгкий тлен.

* * *

Безумец! Дни твои убоги,

А ты ждёшь жизни от любви, —

Так лучше каторгой в остроге

Пустую душу обнови.

Какая б ни была утрата,

Неси один свою тоску

И не беги за горстью злата

Униженно к ростовщику.

От женских любопытных взоров

Таи смертельный страх и дрожь

И силься, как в соломе боров,

Из сердца кровью выбить нож.

1913

ЧЕЛОВЕК

К светилам в безрассудной вере

Всё мнишь ты богом возойти,

Забыв, что тёмным нюхом звери

Провидят светлые пути.

И мудр слизняк, в спираль согнутый,

Остры без век глаза гадюк,

И, в круг серебряный замкнутый,

Как много тайн плетёт паук!

И разлагают свет растенья,

И чует сумрак червь в норе...

А ты — лишь силой тяготенья

Привязан к стынущей коре.

Не бойся дня слепого гнева:

Природа первенца сметёт,

Как недоношенный из чрева

Кровавый безобразный плод.

И повелитель Вавилона,

По воле Бога одичав,

На кряжах выжженного склона

Питался соком горьких трав.

Стихии куй в кадильном жаре,

Но духом, гордый царь, смирись

И у последней слизкой твари

Прозренью тёмному учись!

* * *

В полях бывает лишь такая

Пред тучей градовою тишь.

Грозе затишьем потакая,

Как изваянье, ты стоишь.

С губ несорвавшееся слово —

Трубой змеящаяся медь, —

Средь мёртвой тишины готово,

Как выстрел, гулко прогреметь.

Без слёз, без жалоб, без молений

Хочу в последний раз опять

Твои из мрамора колени

Сквозь чёрный шёлк поцеловать.

* * *

Хочу тебе сказать

Такое слово нежное,

Чтоб, как весна, опять

Вернулась юность прежняя.

Хочу тебе сказать

Такое слово нежное,

Чтоб расцвели опять

Под сединой подснежники.

Июнь 1940

Источник с форматированием