Красильников Георгий Михайлович (1911-1996) родился в Москве. В 1930-х годах окончил Академию художеств в Ленинграде. Работал в основном реставратором. Вспоминал, как приходилось артельно гнать ширпотребные портреты вождей, разрисовывать квадраты шёлка, из которых потом сшивали полотнище в полнеба для воздушного парада в Тушино.

Сменив московские стены на подмосковные сходненские, в пенсионные годы стал работать для души, рисуя натюрморты, цветы, перелески, морские волны, кошек, портреты людей из ближайшего окружения. Наиболее заметной вехой стала работа над есенинской темой, десятки полотен которой пополнили музейный фонд в селе Константиново.

Художник обладал большим обаянием, радушием притягивал многих людей, самых разных профессий. Я с ним познакомился в начале 70-х. К последнему его юбилею написал о нём этюд. Ранее были написаны несколько стихотворений, ему посвящённые.

Александр Шерстюк


«В легендах ставший как туман...»

Слова Есенина о Пушкине вполне могут быть отнесены и к их автору, ставшему легендой ещё при жизни. Туман легенды Есенина накрыл собой целые человеческие жизни.

Но вот, как призрак, как некая загадочная локализация этого тумана, на совершенно реальном фоне городского пейзажа, среди покрытых листопадной позолотой дворовых кустов и деревцев, вырастает седой Старец.

Старцу – 85. Он уже плохо слышит. И не всех узнаёт. Особенно гостей редких. Но одно имя, словно пароль, неизменно открывает в его глазах смысл. Это имя: Есенин.

Я помню эти ясные глаза 25-20-15-10 лет назад, – тогда ещё глаза не Старца, а могучего коренастого весёлого трудяги. «Халатного» – потому как всегда в рабочем, покрытом разноцветными пятнами халате. «Кистепёрого» – оттого что из породы невымирающей, давновечной, как палеозойская латимерия, – творческой породы тех, чей рабочий инструмент кисть или перо.

Есенин – дух его – помнит эти глаза уже 71 год.

Вспоминаю скупые рассказы художника.

Занесла судьба его, 14-летнего, в Тифлис. 1924 год, осень. Он – подсобный рабочий в типографии газеты «Заря Востока». Моет шрифты, убирает помещения. Где-то в Москве – мама, по записке которой журналисту Н. Вержбицкому он нашёл здесь приют и заработок. И к Вержбицкому же этой осенью приезжает Есенин, живёт здесь несколько месяцев, много пишет. Поэт и подросток знакомятся. Выясняется, что они земляки. Отец мальчика родом из села, которое недалеко от есенинского Константинова. Есенину не нравится претенциозное имя русского паренька – Жорж, и он зовёт его Егоркой. Не нравится и его полубосяцкий вид – и покупает ему новые рубашку, штаны, ботинки. Угощает виноградом. Даёт пятаки на кино. Берёт на свой вечер в рабочем клубе.

Случай один был интересный. Убрал Егорка комнату Есенина и вынес на мусор бумажки, разбросанные по полу. А потом пришлось их выгребать – оказалось, то были черновики незаконченных стихов.

А ещё запомнил Егорка, как необычно сидел Есенин, – спинка стула спереди, и на ней – руки. Рубашки у Есенина были бело-перламутровые, волосы – каштановые.

Ближе к зиме Егорка двинулся назад в Москву. Есенин даёт ему пакет: «Отвези моей маме. Ведь ты будешь и на Рязанщине. А я не знаю, когда попаду».

Но не скоро попал в Константиново есенинский нарочный – только осенью 1926-го. Когда поэт уже был оплакан всею «шестой частью земли». Мать Сергея напоила Егорку чаем из самовара.

Самовар тот и поныне стоит – в есенинском мемориале.

Мог ли предполагать поэт, что простой русоголовый паренек, напомнивший ему в «персидских» далях о ржаной родине, о рязанских раздольях (смертельная тоска по которым пролилась в его песнопениях шафранным Хороссану и Ширазу), – что Егорка когда-либо станет художником? Станет дипломированным мастером палитры, реставратором, чья кисть коснётся другого гения – того, в легендах ставшего как туман, и чья судьба возбуждала тщеславие крестьянского самородка? Будет восстанавливать пушкинскую комнату в усадьбе Гончаровых в Яропольце и многие другие достославные места? И что через полвека, итожа жизнь свою, обратится этот сорванец к образу элегантного красавца, ярко запомнившемуся ему тогда, в Тифлисе, но небытовым значением своим, может быть, только к этому времени осветившему расширяющуюся Вселенную его сознания?

Есенин любил художников. Там, в Тифлисе, его часто сопровождал его давний петербуржский друг художник Костя Соколов. Из мемуаров других очевидцев известно, что они часто были вместе, стольничали с лёгким грузинским вином и фисташками. И скандалы вокруг были. Многое было...

Магия творческих личностей, очарованных преходящей красой телесного, зримого мира, притягивает к себе, втягивает в свой водоворот (духоворот, судьбоворот) себе подобное. Их поля – и ржаные, и био – тяготеют друг к другу, усиливают друг друга. Так происходит кристаллизация. Кристаллизация духовной красоты в красоту красочных и словесных композиций. А видение мира, впервые запавшее в очи на Оке, становится вселенским окоёмом.

Я смотрю на Старца. Он уже не погрузит на свой велосипед-мольберт тюбики краплака и синего кобальта. И не поедет на речку Горетовку, что течёт недалеко от его дома в Сходне. Не набросает ни одного этюда, в которых и «синь сосёт глаза», и «луна золотою порошею осыпает даль деревень». Не вскрикнет в кустах – то ли на Горетовке, то ли в Варданэ (опять-таки «Персия»!) – внезапно заметившая мужчину голая купальщица, и не успокоит её подруга: «Это не мужчина – это художник!» (Ошибаешься, милая. Художник, но и мужчина тоже. И муза его, «насекомое Кукарача», как порою дразнил он её, это знает).

Он счастливый человек.

Ему посчастливилось с судьбой. И с фамилией посчастливилось тоже. А фамилия его звучит, как буквальный перевод на язык родных осин слова «Тинторетто» – частицы того великого ренессансного, перед которым он всегда преклонялся. Его фамилия – Красильников. Звать – Георгий Михайлович.

Его сознание уже приблизилось к Вечности. Из тумана Вечности, из легенды его прожитой жизни иногда вдруг открывается смысл. Стоит только назвать волшебное слово: Есенин.

1996


«Есенин в Тифлисе» (холст, масло).

Из красильниковской есенинианы,

основная часть которой находится в музее на родине Есенина.

В Константинове.


Иронический портрет

Г.М. Красильникова,

русского, беспартийного,

уроженца XX-го века,

проживающего противу

стоянки первобытного человека,

в доме, который вот-вот снесут,

мастера кисти суть,

коменданта помойки и клоповника

по совместительству,

заваривающего чай

как то приличествует.


Георгий Михалыч, пока Вы выдавливаете

из тюбиков мой гениальный портрет,

я Вас нарисую. Пусть виды видавшие

слова на Вас взглянут, мазне не во вред.

Начнём с головы. Волосатою тыквой

назвать её можно б, как то повелось,

да волосами не слишком утыкана

и слишком наружу – как сопка – нос.

Я знаю, откуда у Вас залысины.

С кистями – затык. И где ж их берём?

С начала советско-китайского кризиса

подручным Вы пользуетесь сырьём.

Брови густы и ленивы, как мурки.

Глаза побыстрее. Добры. Глубоки.

В них плещутся два молодых сатурна,

надевши спасательные круги.

Вот рот. Квасо-траво-краПИВО-глотатель.

И он же изверг, беломорину вдев,

вопросец – мне лично очаровательный:

«Где насекомости предел?»

Возьмём теперь торс. Он могуч. Охалатен.

Халат весь б/у. И х/б. Чёрный весь.

Весь в красочных пятнах. Но не запятнана

халатская чернорабочая честь.

Руки-поруки... Они древовидны.

Это влияние стружек и рам.

И мебели сборно-разборно-невиданной.

И вида из окон на ёлки храм.

В общем и целом немного сутуловище

едет на детище. Шинный след.

Изобрели Вы – признает будущее –

чудо: подрамник-велосипед.

Изобразить мне осталось две вещи,

весьма характерные: фон и тон.

Тон дымно-сугробен, небом подсвечен.

Так синяково не жил никто.

Фон внешне спокоен. В нём, палкою шаря

успешно, как сотни других не смогли б,

охотится спутница Ваша поджарая

под шляпой широкой, как зонтичный гриб.

Она и модель Ваша повсеместная,

и модельерша, каких я не знал,

и экстренный выпуск последних известий,

и верный заказчик, и Главтранжирснаб.

Фон сразу теплеет – атмосфера нагрета, –

когда, поправляя галстучек свой,

войдёт главхудожник т. Свинаренко,

оценщик... простите, ценитель большой.

Едва не забыл сказать я о времени,

чреватом для нас запоздниться у Вас.

Для «прихожан» всегда оно пленное,

когда ни придёшь – комендантский час.

Чем заняты Вы? Всё одним и тем же,

когда ни зайди – плита всё да щи.

Вы винегрет по-кубистски режете,

олеем, как лаком, его умащив.

И это понятно: чтоб древо искусства

вечно цвело и могло плодить

плоды натюрмортов, как мумии грустные,

надо модель ежедневно кормить.

Ну вот вроде всё, Георгий Михалыч.

Не сетуйте, если я что упустил.

Вот если вода в бумагу впиталась,

коробя её, – то нельзя простить.

«Насекомое Кукарача» с кошкой Мангустой.

(Наталья Васильевна Власова)


Южный пейзаж.



Кистепёрые


А кто такие художники?

А кто такие поэты?

О, это те, кто похожи

не на богов или мэтров.

а ближе, пожалуй, к чёрту,

сродни непутёвому ветру,

раз пишут, когда припрёт им,

на скатертях и манжетах

и кляксят холстину дивную.

И хоть их ладони твёрдые –

как слякоть, они неучтивые,

и краски их густотёртые.

Совсем ни один не воспитан,

хотя и учились где-то.

Вот, например, Уитмен –

да им проститутка воспета!

И сам был к тому ж небритый

и пусть не носил морковку,

но что за пример он выдал

тому, кто носил морковку!

Нет, нет, народ непонятный

художники и поэты,

все, как один, паяцы,

от слова «худо» при этом.

И если искать сравнение,

на что они больше похожи, –

пожалуй, на латимерию –

чудовище невозможное,

что хоть и должно было вымереть

ещё в допотопную эру,

но всё ж до сих пор этот выродок

живёт в океанах мира

и экземплярит изредка.

Так вот, эти все художники –

как кисти, а также пёрышек –

они пережиток прошлого.

Они, как и зверь латимерия,

такие же кистепёрые

и не вымирают тоже.

Дом в Сходне.

Апельсин.

Послание Г.К. Красильникову

на новый, 1977-й год


Черплем из кубков мы

негу медвяную...

Алкей

В дважды счастливый год –

если верить астральным колпакам каббалистов –

пусть семизвёздное вымя

золоторогого млечного неба

Вам заметней пасётся

в парсековых далях.

Пусть ясней и наглядней

предвещанья станут.

Воистину есть священные животные!

Воистину щурятся тьмы неоглядные!

Пятнистостью солнц разношерстятся космосы

и льются на судьбы людей гороскопные.


Поэтам и художникам,

директорам заповедников звёзд,

хранителям сочетаний – нам –

тоже не помешали б

их расположенность и уют

и внимание

их рассеянных знамений.

Мазилам и трубадурам,

потусторонним натурам,

нам тоже необходимо,

чтобы хоть кто-то,

чтобы хоть кто-либо-нибудь

был на нашей стороне –

упитанность тюбиков,

аплодисменты шлёпанцев,

соборное золото луковичной шелухи,

да свой угол.

Да, да,

свой отдельный угол,

четыре квадратные стены,

чтобы закрыться в них хоть на час

наедине с вернисажем сердца.

И если великолепные семёрки

неба и года

напомнили взалкавшим красоты первочеловекам

ковш,

то не он ли пригож,

оглоедно похож

на челюсть экскаватора

(где экс – настоящего времени),

этого железнейшего копуши,

ненасытного дегустатора

котлованных пищ,

бригадно-подрядно-знатного,

страдающего угрызением глины...

Георгий Михалыч,

не будемте длинны.

В похожести этой

немерено дна,

но она

такая девственница,

после которой переезжают сердца

в новые картины.

Натюрморт. Чайник.


Перец.


Над Окой.


Зима.


Весна.


Лёля. (Елена Ивановна Власова)


Море.



Русь.


В Константинове.


Бетховен.


Фантазии.


Астры.


Европа и Африка. Акварель.

Белла Ахмадулина. Акварель.

Александр Блок.

***

Художник рисует Блока,

вернее, не Блока А.А.,

а образ далёкоокий

и бледность на все века.

То кистью, то мастихином

поправит то взор, то взгляд,

трёхперстием этим стихийным

как будто крестя: свят, свят.

И чтоб получились руки

и жилка на них, как змея,

в обивочный бархат упругий

усажен и замер я.

Не то чтобы схожесть большая,

но так это надо понять:

художнику я не мешаю

по памяти рисовать.

Пусть он не из тех очевидцев,

кто знал, как жуёт поэт,

но, как его свет струится,

воочию мог лицезреть.

Художнику что до Ахматовой,

сказавшей: «Как он не похож

на Маску...», – ему хватает

тех красок, где Блок похож.

Оспорить не мненья рискуя,

не то, что читают меж строк,

художник сегодня рисует

те гулы, что слышал Блок.

И дивно единство союза,

где каждый, обманчив едва ль,

мазок так созвучен музыке

и им очарована даль.

И пальцы, сцепясь на колене,

как будто в обнимку друзья,

минутой оцепененья

всего охватили меня.

Букет астр.


Букет сирени.


Прибой в Варданэ.


Лесная дорога.


Домик в лесу.


Закат в деревне.


Зима на Сходне.

Лебедь.


Лес.


Лесная дорога.


Кошка Мангуста. Акварель.

Микельанджело. Карандаш.

На Сходне в лесу.


Натюрморт. Розы.

Натюрморт с самоваром.


Ночное. Нудоль.


Осень.


Букет сирени.


Цветущий сад.