Ольга Берггольц

Родилась в Петербурге в семье врача. В шестнадцать лет стала участницей объединения молодых ленинградских писателей. После окончания в 1930 году филфака Ленинградского университета работала корреспондентом газеты «Советская степь» в Казахстане.

В 1934 году выходит её книга «Стихотворения» и в 1936-м — «Книга песен».

В декабре 1938 года О. Берггольц арестована (Б. Корнилов, её первый муж, к этому времени уже расстрелян). Но в июле 1939 года освобождена и реабилитирована.

В военные годы работала на радио в Ленинграде, читала свои блокадные стихи, которые, по признаниям многих, помогали выжить. Так родился ф е н о м е н Б е р г г о л ь ц.

За поэму «Первороссийск» удостоена Сталинской премии 3-й степени (1950 г.). В дальнейшем стихи и проза всё больше посвящаются воспоминаниям.

До конца жизни обильно печатается. Кроме отдельных книг стихов и прозы выходят Сочинения в 2-х томах (1958 г.), «Избранные произведения» в 2-х томах (1962 г.), Сочинения в 3-х томах (1972 – 1973 гг.).

Награждена орденами Ленина, Трудового Красного Знамени.

Умерла Ольга Фёдоровна Берггольц в Ленинграде. После смерти были конфискованы все её дневники.

РОДИНЕ

1

Всё, что пошлёшь: нежданную беду,

свирепый искус, пламенное счастье, —

всё вынесу и через всё пройду.

Но не лишай доверья и участья.

Как будто вновь забьют тогда окно

щитом железным, сумрачным

и ржавым...

Вдруг в этом отчуждении неправом

наступит смерть — вдруг станет

в с ё р а в н о.

Октябрь 1939

2

Не искушай доверья моего.

Я сквозь темницу пронесла его.

Сквозь жалкое предательство друзей.

Сквозь смерть моих возлюбленных детей.

Ни помыслом, ни делом не солгу.

Не искушай, — я больше не могу...

1939

3

Изранила и душу опалила,

лишила сна, почти свела с ума...

Не отнимай хоть песенную силу,

не отнимай — раскаешься сама!

Не отнимай, чтоб горестный и славный

Твой путь воспеть.

Чтоб хоть в немой строке

мне говорить с Тобой, как равной

с равной, —

на вольном и жестоком языке!

1939

* * *

Мы предчувствовали полыханье

этого трагического дня.

Он пришёл. Вот жизнь моя, дыханье.

Родина! Возьми их у меня!

Я и в этот день не позабыла

горьких лет гонения и зла,

но в слепящей вспышке поняла:

это не со мной — с Тобою было,

это Ты мужалась и ждала.

Нет, я ничего не позабыла!

Но была б мертва, осуждена —

встала бы на зов Твой из могилы,

все б мы встали, а не я одна.

Я люблю Тебя любовью новой,

горькой, всепрощающей, живой,

Родина моя в венце терновом,

с тёмной радугой над головой.

Он настал, наш час,

и что он значит —

только нам с Тобою знать дано.

Я люблю Тебя — я н е м о г у и н а ч е,

я и Ты — по-прежнему — одно.

Июнь 1941

БОРИСУ КОРНИЛОВУ

…И всё не так, и ты теперь иная,

поёшь другое, плачешь о другом...

Б. Корнилов

1

О да, я иная, совсем уж иная!

Как быстро кончается жизнь...

Я так постарела, что ты не узнаешь.

А может, узнаешь? Скажи!

Не стану прощенья просить я, ни клятвы —

напрасной — не стану давать.

Но если — я верю — вернёшься обратно,

но если сумеешь узнать, —

давай о взаимных обидах забудем,

побродим, как раньше, вдвоём, —

и плакать, и плакать, и плакать мы будем,

мы знаем с тобою — о чём.

1939

2

Перебирая в памяти былое,

я вспомню песни первые свои:

«Звезда горит над розовой Невою,

заставские бормочут соловьи...»

...Но годы шли всё горестней и слаще,

земля необозримая кругом.

Теперь — ты прав, мой первый и пропащий, —

п о ю д р у г о е,

п л а ч у о д р у г о м...

А юные девчонки и мальчишки,

они — о том же: сумерки, Нева...

И та же нега в этих песнях дышит,

и молодость по-прежнему права.

1940

* * *

...Я говорю с Тобой под свист снарядов,

угрюмым заревом озарена.

Я говорю с Тобой из Ленинграда,

страна моя, печальная страна...

Кронштадтский злой, неукротимый ветер

в моё лицо закинутое бьёт.

В бомбоубежищах уснули дети,

ночная стража встала у ворот.

Над Ленинградом — смертная угроза...

Безсонны ночи, тяжек день любой.

Но мы забыли, что такое слёзы,

что называлось страхом и мольбой.

Я говорю: нас, граждан Ленинграда,

не поколеблет грохот канонад,

и, если завтра будут баррикады,

мы не покинем наших баррикад.

И женщины с бойцами встанут рядом,

и дети нам патроны поднесут,

и надо всеми нами зацветут

старинные знамёна Петрограда.

Руками сжав обугленное сердце,

такое обещание даю

я, горожанка, мать красноармейца,

погибшего под Стрельною в бою.

Мы будем драться с беззаветной силой,

мы одолеем бешеных зверей,

мы победим, клянусь Тебе, Россия,

от имени российских матерей.

Август 1941

* * *

Где жду я тебя, желанный сын?! —

В тюрьме, в тюрьме!

Ты точно далёкий огонь, мой сын,

В пути, во тьме.

Вдали человеческое жильё,

Очаг тепла.

И мать пеленает дитя своё,

Лицом светла.

Не я ли это, желанный сын,

С тобой, с тобой?

Когда мы вернёмся, желанный сын,

К себе домой?

Кругом пустынно, кругом темно,

И страх, и ложь,

И голубь пророчит за тёмным окном,

Что ты — умрёшь...

Март 1939

СТИХИ О ЛЮБВИ

* * *

Взял неласковую, угрюмую,

с бредом каторжным, с тёмной думою,

с незажившей тоскою вдовьей,

с непрошедшей старой любовью,

не на радость взял за себя,

не по воле взял, а любя.

* * *

Я тайно и горько ревную,

угрюмую думу тая:

тебе бы, наверно, иную —

светлей и отрадней, чем я.

За мною такие утраты

и столько любимых могил.

Пред ними я так виновата,

что, если б ты знал, — не простил.

Я стала так редко смеяться,

так злобно порою шутить,

что люди со мною боятся

о счастье своём говорить.

Недаром во время беседы,

смолкая, глаза отвожу,

как будто по тайному следу

далеко одна ухожу.

Туда, где ни мрака, ни света —

сырая рассветная дрожь...

И ты окликаешь: — Ну, где ты? —

О, знал бы, откуда зовёшь!

Ещё ты не знаешь, что будут

такие минуты, когда

тебе не откликнусь оттуда,

назад не вернусь никогда.

Я тайно и горько ревную,

но ты погоди — не покинь.

Тебе бы меня, но иную,

не знавшую этих пустынь:

до этого смертного лета,

когда повстречалися мы,

до горестной славы, до этой

полсердца отнявшей зимы.

Подумать — и точно осколок,

горя, шевельнётся в груди...

...Я стану простой и весёлой, —

тверди ж мне, что любишь, тверди!

1942–1947

ОТВЕТ

Друзья твердят: все средства хороши,

чтобы спасти от злобы и напасти

хоть часть Трагедии, хоть часть души...

А кто сказал, что я делюсь на части?

И как мне скрыть — наполовину — страсть,

чтоб страстью быть она не перестала?

Как мне отдать на зов народа часть,

когда и жизни слишком мало?

Нет, если боль, то вся душа болит,

а радость — вся пред всеми пламенеет.

И ей не страх открытой быть велит —

её свобода, — то, что всех сильнее.

Я так хочу, так верю, так люблю.

Не смейте проявлять ко мне участье.

Я даже гибели своей не уступлю

за ваше принудительное счастье.

1949

ИЗ ЦИКЛА «РОДИНЕ»

* * *

Гнала меня и клеветала,

детей и славу отняла,

а я не разлюбила — знала:

ты — дикая. Ты — не со зла.

Служу и верю неизменно,

угрюмей стала и сильней.

...Не знай, как велика надменность

любви недрогнувшей моей.

* * *

Я сердце свое никогда не щадила:

ни в песне, ни в горе, ни в дружбе, ни в страсти.

Прости меня, милый. Что было — то было.

Мне горько.

И всё-таки всё это — счастье.

И то, что я страстно, горюче тоскую,

и то, что, страшась неизбежной напасти,

на призрак, на малую тень негодую.

Мне страшно.

И всё-таки всё это — счастье.

О, пусть эти слёзы и это удушье,

пусть хлещут упрёки, как ветки в ненастье.

Страшней — всепрощенье. Страшней — равнодушье.

Любовь не прощает. И всё это — счастье.

Я знаю теперь, что она убивает,

не ждёт состраданья, не делится властью.

Покуда прекрасна, покуда живая,

покуда она не утеха, а — счастье.

1952

* * *

А я вам говорю, что нет

напрасно прожитых мной лет,

ненужно пройденных путей,

впустую слышанных вестей.

Нет невоспринятых миров,

нет мнимо розданных даров,

любви напрасной тоже нет,

любви обманутой, больной, —

её нетленно-чистый свет

всегда во мне,

всегда со мной.

И никогда не поздно снова

начать всю жизнь,

начать весь путь,

и так, чтоб в прошлом бы —

ни слова,

ни стона бы не зачеркнуть.

1952, 1960

* * *

Нет, не из книжек наших скудных —

подобья нищенской сумы,

узнаете о том, как трудно,

как невозможно жили мы.

Как мы любили горько, грубо,

как обманулись мы любя,

как на допросах, стиснув зубы,

мы отрекались от себя.

Как в духоте безсонных камер

и дни, и ночи напролёт

без слёз, разбитыми губами

твердили «Родина», «Народ».

И находили оправданья

жестокой матери своей,

на безполезное страданье

пославшей лучших сыновей.

О дни позора и печали!

О, неужели даже мы

тоски людской не исчерпали

в открытых копях Колымы!

А те, что вырвались случайно,

осуждены ещё страшней:

на малодушное молчанье,

на недоверие друзей.

И молча, только тайно плача,

зачем-то жили мы опять,

затем что не могли иначе

ни жить, ни плакать, ни дышать.

И ежедневно, ежечасно,

трудясь, страшилися тюрьмы,

но не было людей безстрашней

и горделивее, чем мы!

Но наши цепи и вериги

она воспеть нам не дала —

и равнодушны наши книги,

и трижды лжива их хвала.

Но если, скрюченный от боли,

вы этот стих найдёте вдруг,

как от костра в пустынном поле

обугленный и мёртвый круг,

но если жгучего преданья

дойдёт до вас холодный дым, —

ну что ж! Почтите нас молчаньем,

как мы, встречая вас, молчим!

Март 1941

Смотреть видео

#Jkmuf<thuujkmw, #антологиярусскоголиризмаххвек, #студияалександравасинамакарова, #русскийлиризм, #русскаяпоэзия,#АлександрВасинМакаров