Симфония – музыкальное произведение, написанное для симфонического оркестра.

Соната музыкальное произведение, написанное в жанре камерной музыки, т. е. для исполнения трио, квартетом, квинтетом.

Во времена Гайдна, в середине XVIII века, вообще не существовало определённого состава исполнителей. Число музыкантов зависело от возможностей мецената, их покровителя. Бывало так: в первом отделении концерта огромная сцена едва вмещала оркестр, а после антракта оказалось, что музыкантов осталось меньше половины. Оркестр или, как тогда говорили, капелла, состоящий из двенадцати человек, считался большим. Руководил капеллой капельмейстер (руководитель капеллы или оркестра). Он совмещал обязанности дирижёра, композитора и исполнителя. Капельмейстер не стоял перед оркестром, подобно совремённому дирижёру, а играл вместе со всеми, обычно на скрипке, а если требовалось – на клавесине. По-другому выглядели инструменты: деревянные не имели клапанов, медные – вентилей. Иначе, чем теперь, были одеты и сами музыканты: в камзолы, короткие панталоны, белые шёлковые чулки, на головах – обязательно парики. Зал, в котором они играли, освещали не лампочки электрические, а свечи…

Памятник великому австрийцу в парке Эстергази.

1772 год. … Гости с нетерпением ждали последних аккордов: из-за неплотно прикрытых дверей струились дразнящие ароматы изысканных блюд – стол у его светлости Миклуша Эстергази превосходный. Впрочем, как и всё, что его окружает: будь то возведённые, точно по мановению волшебной палочки, дворец и цветущий парк, разбитый на месте бывших болот, собственный оперный театр или капелла. Князь Миклуш привык жить по-королевски, оттого его и зовут “Великолепный”.

Однако вместо долгожданных заключительных аккордов последовала пауза, а за ней – нежная печальная мелодия. “Что это – пятая часть симфонии?” – хозяин Эстергази недоумённо поднял правую бровь. Но прерывать музыкантов не стал – он высоко ценил своего капельмейстера. Когда старший брат его светлости, ныне покойный, Пал Антал (Павел Антонович) пригласил на службу мало кому известного Йозефа Гайдна, то и представить себе не мог, какой славы тот достигнет. Ныне музыка герра Йозефа звучит далеко за пределами Австрии: в Петербурге i Мадриде, Париже и Лондоне. “Господин Гайдн – любимец нации. Его творчеству присущи красота, порядок, чистота и благородная простота”. Князь Миклуш (Николай) согласен с мнением этого не пожелавшего себя назвать автора венской газеты. Ко многим достоинствам своего капельмейстера он добавил бы ещё редкую изобретательность; не только в симфониях и квартетах, но и в пьесах для баритона – этой отжившей, но нежно любимой князем разновидностей виолы и гамба, - Гайдн постоянно находит новые свежие обороты, задорные ритмы. Музыка его порой напоминает хорватские, венгерские или словацкие мелодии, но князя это не смущает. Сочинения своего капельмейстера он предпочитает унылым опусам учёных-полифонистов.

… Мелодия повторялась с мягкой настойчивостью, точно о чём-то просила. Солировали первый гобоист и второй валторнист. Закончив, музыканты аккуратно сложили инструменты в футляры, погасили стоявшие на пюпитрах свечи и ушли. Остальные продолжали играть, как ни в чём не бывало. Потом, также сложив инструменты и погасив свечи, удалились фагоист и первый валторнист. Теперь солировали виолончелист и контрабасист, причём мелодию вёл контрабас, предназначенный, как известно, лишь для сопровождения. Однако музыкант уверенно справлялся с трудной партией, а низкий гудящий тембр контрабаса придавал музыке особую трогательную неуклюжесть. Но вот ушли и они, сложив инструменты в футляры и погасив свечи.

Что позволяют себе оркестранты? Покидают зал в то время, как его светлость и его гости ещё сидят? Что за вздор! Чудовищное нарушение этикета! Приближённые боялись взглянуть на князя, все знали – в гневе его светлость страшен: лицо наливается кровью, глаза мечут молнии. Наконец кто-то не выдержал, посмотрел: князь был безмятежен, на губах играла улыбка: “нет, я не ошибся в моём Гайдне. Кто ещё сумел бы так тонко, с таким остроумием намекнуть на то, о чём я, занятый охотой, простозабыл?”Репетиция  капеллы. 

… Музыканты измучились – на дворе глубокая осень, а они всё торчат в этом проклятом Эстергази. Князь и не вспоминает о положенном им отпуске. Во дворце не счесть апартаментов: только кабинетов два – один японский, отделанный чёрными лакированными панелями, другой парадный – белый с золотом. Их же поселили в крохотном домике. Комнатки такие маленькие, что князь запретил им привозить с собою жён и детей. Вот и живут они одни, да ещё болеют, хотя инженер фон Траут и провёл осушительные работы, местность эта как была гнилой, так и осталась. Каждую осень жителей мучит лихорадка. Не щадит она и музыкантов: вид у них, как у выходцев с того света – лица жёлтые, глаза ввалились. Просить князя бесполезно: он знает один закон – собственное желание. Тут нужен особый подход. Хорошо, что капельмейстер согласился им помочь. Папаше Гайдну, так его великий Моцарт называл, можно верить. Почему герр Вольфганг называл этого, ещё совсем не старого сорокалетнего человека “папашей” мы не узнаем никогда. Но музыканты капеллы лучше всякого другого понимают, насколько он выше каждого из них. Сами опытные артисты – других его светлость просто не нанял бы в капеллу, - они чувствуют себя перед Гайдном учениками. А кроме того, он по-отечески добр к ним: за все годы службы не пожаловался князю ни на одного из них, никого из них не записал в журнал штрафов, даже защищал их перед их светлостью.

… Слышать, как музыка, которая родилась в твоём воображёнии, начинает обретать плоть, - всегда радостно. Но и тревожно. Чаще всего мешает несовершенство исполнения. Тут герр Йозеф не знает снисхождения: с бесконечным терпением, не повышая голоса, заставляет повторять одно и то же, пока не добьётся точного, ясного, осмысленного звучания. Без труда нет искусства. Не используй он с детства малейшую возможность узнать что-либо новое, так и остался бы безвестным пиликальщиком или по сей день бегал бы по грошовым урокам. Участь, сгубившая многие таланты… Но, сидя на своём продуваемом всеми ветрами чердаке, он усердно изучал “Совершенного капельмейстера” Маттесона и “Путь к Парнасу” Фукса, а когда ему попался сборник сонат Филиппа Эмануэля Баха, сына того самого Баха, не отошёл от инструмента, пока не проиграл их все. Чтобы лучше постичь искусство композиции, он поступил на службу к Николо Порпора, исполнял при нём обязанности камердинера и аккомпаниатора. За это старик Порпора иногда просматривал его опусы. Разумеется, не было недостатка в лестных прозвищах вроде “осёл”, “болван”, или “дурья башка”. Но Гайдн не унывал, всё сносил терпеливо: польза от указаний маэстро была немалая. К тому же он имел возможность совершенствоваться в итальянском языке, столь необходимом музыканту. Если бы не эта суровая жизненная школа, он вряд ли справился со своими многочисленными обязанностями. Придворный капельмейстер должен разучивать новые произведения, как с капеллой, так и с певцами оперной труппы, причём следить, чтобы эти последние не забывали того, чему учились у знаменитых мастеров. Капельмейстер должен заботиться о сохранности инструментов и нот; быть всегда аккуратно одетым и требовать того же от своих музыкантов: дважды в день, до и после обеда, являться в приёмную князя – на случай, если его светлость соизволит отдать какие-либо распоряжёния. Главное же – по первому приказанию сочинить любую музыку, будь то месса или комическая опера, симфония или квартет. А ведь герр Йозеф пишет не быстро, а медленно. Наоборот, сочиняет с обдуманностью и прилежанием. Впрочем, может быть,именно в прилежании и кроется секрет того, что он успевает со всем справиться. Встаёт он рано и сразу садится за клавесин. Постепенно фантазия разгорается, и план нового сочинения начинает вырисовываться всё яснее. Он обдумывает его тщательно, проверяя внутренним слухом каждую ноту, и лишь потом записывает. Оттого его партитуры и выглядят такими чистенькими. Никто не верит, что это черновики. Но всё-таки есть в его службе и хорошие стороны. Прежде всего, ему не надо думать о хлебе насущном, он свободен от изнурительных забот о заработке. Но самое ценное – он тут же, сразу слышит свои сочинения, проверяет, что производит впечатление, а что его ослабляет. Он может улучшать, отсекать, рисковать. Это – самое упоительное в искусстве. Чем больше он работает, тем яснее видит, что возможности музыки беспредельны. Смешно ограничивать себя рамками давно отживших ремесленных правил. Ухо – вот высший судия. Хорошо то, что хорошо звучит, пусть даже оно идёт против установлений старых мастеров. Его сочинения часто называют “скандально весёлыми”, ругают за смелые эксперименты. Уже о первых квартетах писали, что он “низвёл музыку до комических шалостей и нарушил правила строго письма”. Но он не видит ничего плохого в том, что его музыка доставляет радость. В минуты, когда ему самому бывает тяжело, когда иссякают силы и опускаются руки, герр Йозеф говорит себе: “В этом мире так мало счастливых и довольных людей, везде их преследуют горе и заботы; быть может,моя музыка послужит источником, из которого обременённый делами человек будет черпать своё спокойствие и отдых”. И мысль эта помогает ему в нелёгком труде, заставляет непрестанно стремиться к совершенству. Да и не все его сочинения так уж веселы. Взять хотя бы эту, последнюю симфонию. Музыка в ней напряжённая, тревожная. Такой он ещё никогда не писал.

… На сцене остались двое: первый скрипач Луиджи Томмазини и он. Мелодия тихо растаяла в воздухе. Его светлость подозвал к себе капельмейстера: “Как называется эта симфония?” “Ваша светлость, обычно названия моим сочинениям дают сами слушатели”. “Прекрасно, тогда пусть это  будет “Симфония при свечах”. А музыканты с завтрашнего дня свободны, и могут получить расчёт”…

Капелла, которой руководил Гайдн, была одной из лучших в Европе, но не единственной. Существовало множество других, Мангеймская, например, которая первой включила в свой состав кларнеты. Их капельмейстеры, так же как и Гайдн, должны были по первому требованию своих патронов сочинять новые симфонии. Исполнение уже звучавших было не принято. И всё-таки “отцом симфонии” все считают Йозефа Гайдна (Возможно поэтому герр Вольфганг и называл его "папаша Гайдн"). Он первым сумел обобщить опыт различных национальных школ и выработать на его основе классически совершенную форму симфонии. А вместе с ней завершить создание симфонического оркестра.

В “Симфонии при свечах” или, как стали именовать её впоследствии, “Прощальной”, участвовало всего двенадцать музыкантов, а в лондонских, написанных Гайдном для концертов в английской столице, уже около сорока. Струнные, по два деревянных духовых (такой состав называет парным), две трубы, две валторны и литавры -перед нами малый классический оркестр.

Маэстро Йозеф Гайдн (1732-1809). В 1732 году в деревне Рорау, что в Австрии, в семье простого каретных дел мастера родился будущий великий композитор Австрии – Йозеф Гайдн. С малых лет Йозеф проявил такие музыкальные способности, что отец его решил отправить сына в другой город к дальнему родственнику – учителю и дирижёру церковного хора. У него будущий композитор обучался грамоте, нотной грамоте, игре на скрипке и клавире, так тогда называли фортепиано. В восемь лет он уже пел не где-нибудь, а в самом большом соборе Вены, в капелле св. Штефана. И там же он совершенствовался в игре на клавире, скрипке, органе. Восьмилетним он уже пишет свои первые музыкальные пьесы. Йозеф Гайдн был не только великим композитором, но и весёлым, жизнерадостным человеком. Про него Моцарт, его младший совремённик, говорил: “Никто не в состоянии делать всё: балагурить и потрясать, вызывать смех и глубоко трогать, и всё одинаково хорошо, как это умеет делать Гайдн”. Наряду с большими серьёзными, многочастными произведениями, у Гайдна есть много весёлых шуточных симфоний. Одна из них, например, называется “Медведь”. И действительно, в этой симфонии ясно слышно, как топает огромный, лохматый, неуклюжий медведь. В другой симфонии – “Курица” – к слушателям доносится взволнованное кудахтанье глупой птицы. А однажды, Гайдн, накупив всевозможных детских игрушек, свистулек, трещоток, погремушек, рожков, ввёл их в состав своего оркестра, “Детская симфония” называется.

В течение тридцати лет он был капельмейстером у знатного венгерского вельможи князя Эстергази. И, руководя этим оркестром, он накопил громадный опыт не только дирижёра,но и композитора-симфониста. Недаром Йозефа Гайдна называют “отцом симфонии”. Именно Гайдн точно установил классический состав симфонического оркестра, который стал основой для дальнейшего развития совремённого оркестра. Самой собою, совремённый оркестр стал значительно сложнее, появилось ещё много других инструментов. Но основа “гайдновского оркестра” осталась прежней. Совершенно новые требования к оркестру предъявляет Бетховен.

За свою долгую жизнь (1732-1809) Йозеф Гайдн написал 104 симфонии, 83 струнных квартета, 52 сонаты для фортепиано и великое множество других крупных симфонических произведений, из которых самые знаменитые “Времена года” и “Сотворение мира”.

1790 год… После смерти князя Миклуша Великолепного во владение Эстергази вступил его сын. Он распустил капеллу, а Гайдну назначил солидную пенсию. Композитор наконец, после тридцатилетней службы верой и правдой князьям Эстергази, обрёл свободу. В Вену, где в то время жил композитор, приехал английский антрепренёр, скрипач Саломон И. П. и заключил с ним контракт на гастроли в Англии, на очень выгодных для Гайдна условиях: кроме всего прочего, великий композитор должен написать шесть симфоний для оркестра Саломона (40 музыкантов – очень большой по тому времени коллектив). Новый 1791 год герр Йозеф встретил в Англии, где проработал полтора года. Англичане восторженно принимают композитора: все газеты сообщали о его прибытии, множество людей желало с ним познакомиться, его чествовали на концертах, принимали на придворных балах, приглашали аккомпанировать во дворец наследника престола; ему присвоили степень доктора музыки старейшего в Англии Оксфордского университета. На радостях, в честь этого события, Гайдн с оркестром исполнил, написанную ещё до гастролей симфонию № 92, названную Оксфордской. Новая симфония настолько понравилась, что публика потребовала повторения медленной части. И это стало традицией: вторые части симфоний Гайдна в Лондоне обычно бисировались. Но вот беда – как только начинается медленная часть симфонии, многие незаметно для себя засыпали. Музыка звучит так плавно, так спокойно (в темпе адажио), что силы нет противиться сладкой дрёме. Гайдн решил проучить слушателей. Началась вторая часть новой симфонии. Скрипка запела всем известную простенькую песенку, она запоминается мгновенно, и любой слушатель, уходя с концерта, уносит её с собой. После пиано и пианиссимо струнных, когда глаза у некоторых слушателей уже закрывались сами собою, внезапно, словно гром средь ясного неба, “выстрелили” литавры - раздаётся громовой аккорд всего оркестра фортиссимо, в котором выделяется удар литавры Симфонию он так и назвал – “Сюрприз” или “Симфония с ударами литавр”.

1809 год. Гайдн на смертном одре. Наполеон, император всех французов, распорядился выставить у его дома почётный караул.

П. И. Чайковский: “Гайдн – крепкое и необходимое звено в цепи симфонического композиторства; не будь Гайдна – не было бы ни Моцарта, ни Бетховена”.

1-в чём разница между симфонией и сонатой?

2-почему император Наполеон выставил почётный караул у дома умирающего композитора?

3-назовите деревню, в которой родился Й. Gайдн?