"Антология русского лиризма. ХХ век". Андрей Платонов

Андрей Платонович Климентов, старший сын железнодорожного рабочего, мастера-виртуоза, родился недалеко от Воронежа, в селе Ямская Слобода. (Мать, дочь часового мастера, женщина глубокой православной веры, родила одиннадцать детей.) Учёбу в городском училище прервал из-за недостатка средств и с 1913 года работал рассыльным, литейщиком, помощником машиниста. Образование продолжил в 1918 году в политехникуме. Входит в литературную жизнь Воронежа — печатает статьи, рассказы, стихи; в 1921-м — брошюра «Электрификация», в 1922-м — сборник стихов «Голубая глубина».

В эти годы А. Платонов — председатель ЧК по борьбе с засухой в губернии, инженер-мелиоратор губернского управления, а с февраля 1926 года — член ЦК Союза сельского крестьянства и лесных работ...

Переезжает в Москву. Уволен со службы. Становится профессиональным литератором; при том, что многие рассказы и повести напечатать не удавалось, издал 12 книг в 1927–1940 гг.

Пришла известность, а с ней и потоки рапповских «обличений» (конечно, Л. Авербах, но и Горький руку приложил, а позже и А. Фадеев).

В 1938-м в лагерь по 58-й статье (контрреволюционная деятельность) угодил его 15-летний сын. (В 1941-м с помощью Шолохова будет освобождён, а ещё через два года умрёт от полученного в лагере туберкулёза.)

Войну (с 1942 г.) А. Платонов проходит военкором газеты «Красная звезда», публикует четыре книги военной прозы.

После войны продолжал писать непубликуемую прозу и не принимаемые к постановке сценарии, печатал переложения русских и башкирских сказок.

Умер в Москве, как и сын — от туберкулёза.

К столетию писателя в Воронеже был открыт памятник. Книги А. Платонова регулярно появляются на прилавках книжных магазинов.

ИЗ ПОЭМЫ «МАРИЯ»

В моём сердце песня вечная

И вселенная в глазах,

Кровь поёт по телу речкою,

Ветер в тихих волосах.

Ночью тайно поцелует

В лоб горячая звезда

И к утру меня полюбит

Без надежды, навсегда.

Голубая песня песней

Ладит с думою моей,

А дорога — неизвестней,

В этом мире я ничей.

Я родня траве и зверю

И сгорающей звезде,

Твоему дыханью верю

И вечерней высоте.

Я не мудрый, а влюблённый,

Не надеюсь, а молю.

Я теперь за все прощённый,

Я не знаю, а люблю.

ПУТЬ В ГОРЫ

Поля бурьяном зарастали,

И зверь по чащам ликовал.

И мы пришли — зубцами стали

Плуг рвы и степи запахал.

Живое солнце в красных жилах

Дробило землю на куски,

Отцы ворочались в могилах,

Колосья вспухли, как соски.

Мир раскаленный был враждебен,

Спала машина в недрах руд.

Но человек родился гневен —

Его путь в горы долог, крут.

* * *

Жили-были люди,

Померли все люди.

Нарожались черви,

Стали черви люди.

Черви все подохли,

И осталась глина.

А на глине корка,

А на корке травка.

В травке той росистой

Сердце наше дышит,

Сердце наше плачет

Об умерших детях.

Все прошло-пропало.

Одно сердце стало

Жить на свете вечное,

Умереть не может,

Потому что плачет,

Плачет-ожидает,

Мертвых вспоминает.

Мертвые вернутся,

Спящие проснутся,

И тогда, что было,

Сердце позабудет

И любить вас будет

В неразлучной жизни.

Постскриптум

А. Платонов. Из писем, документов, записных книжек.

Я забыл сказать, что кроме поля, деревни, матери и колокольного звона я любил ещё (и чем больше живу, тем больше люблю) паровозы, машину, ноющий гудок и потную работу. Я уже тогда понял, что всё делается, а не само родится, и долго думал, что и детей-то где-то делают под большим гудком, а не мать из живота вынимает.

Неужели человек — животное и моя антропоморфная выдумка — одно безумие?

Скитаясь по захолустьям, я увидел такие грустные вещи, что не верил, что где-то существует роскошная Москва, искусство и проза. Но мне кажется — настоящее искусство, настоящая мысль только и могут рождаться в таком захолустье. Но всё-таки здесь грустная жизнь, тут стыдно даже маленькое счастье…

Мое спасение — в переходе моей любви к тебе в религию.

И всех людей в этом спасение.

Это я знаю вернее всего, и за это буду воевать.

Как хорошо и спокойно мне, Мария.

Я счастливее первых дней любви к тебе.

Я от тебя ничего не требую теперь. В боготворении любимой — есть высшая и самая прочная любовь.

На войне у людей ландшафт воспринимается иначе, оценивается каждый естественный предмет, потому что война — это зона между их жизнью и смертью, где жизнь добывается в тяжёлом труде через смерть врага, — война вместе с тем место, где надолго решается судьба человечества. Например, русское серое обычное поле является великим многозначительным образом, а супряга, когда тринадцать-четырнадцать детей и старух впряжены в общую лямку, тянут однолемешный плуг, — с и м в о л о м непобедимой России...

...Один наш командир поднимал своих бойцов в атаку, был сильный огонь противника, у командира оторвало миной левую руку; тогда он взял свою оторванную руку в правую, поднял свою окровавленную руку над своей головой, как меч и как знамя, воскликнул: «Вперёд!», и бойцы яростно пошли за ним в атаку....

Я видел на фронте храбрейших людей, которые, однако, не могут ни слушать музыку, ни видеть цветы — плакали...

Даже у Пушкина и Толстого — мучительное лишь «очаровательно».

Мать, рождая сына, всегда думает: не ты ли — тот?

Женщина — путь и средство, сын её — цель и смысл пути.

...Если бы мой брат Митя или Надя — через 21 год после своей смерти вышли из могилы подростками, как они умерли, и посмотрели б на меня, что со мною сталось? — Я стал уродом, изувеченным и внешне и внутренне. — «Андрюшка, разве это ты?» — «Это я — я прожил жизнь».

#АндрейПлатонов, #АлександрВасинМакаров, #антологиярусскоголиризмаххвек, #студияалександравасинамакарова, #русскийлиризм,