Родился в Ленинграде в 1931 году; во время войны — эвакуация в Оренбургскую область. Дальше — Москва, филфак МГПИ им. Ленина в эпоху Визбора и Красновского (окончил в 1954 г.).
Семь лет учительствовал, изредка печатался. Много лет работал в отделе поэзии журнала «Юность». Стал особенно известен своими работами для театра и кино («История лошади», «Три мушкетера», «Гардемарины, вперед!» и др.). Первую книгу издал в 1968 году («Очаг»). Автор нескольких поэтических сборников, среди которых «Царь горы: поэма, стихи» (2008); в 2011-2017 гг. издано пятитомное собрание сочинений.
Юрий Евгеньевич Ряшенцев — лауреат премий им. М. Лермонтова, им. Б. Окуджавы. Живёт в Москве.

* * *

Подымемся наверх,
Где небо — в двух шагах,
Не сетовать на век,
Не спорить о врагах,

А растворить окно,
Сырых небес вдохнуть
И ощутить одно:
И наш измерен путь.

Но в разнорядье лет,
Которых тьмы и тьмы,
Не чудо ль, что на свет
Явились вместе мы

И вот глядим вдвоём,
Столкнувшись раз в века,
На тусклый водоём —
Не Лета ли река?

Она — как тайный знак
Пред совестью самой,
Что ты — не друг, не враг,
Ты — современник мой.

Не кровная родня,
И всё-таки родня,
Не покидай меня,
Переживи меня!..



* * *

Помнишь ли, мама, лошадку Челиту киргизской породы?
Рядом, в Европе, в кровавой толкучке столпились народы.

Здесь, на ковыльном, полынном степном оренбуржском раздолье,
песни твои — это плач о друзьях, о вселенском раздоре.

Кабы не верила детской земле своей верой дикарской,
так и не знать бы мне горькой станицы — казацкой, татарской.

Руки твои пререкаются тихо с кривыми вожжами.
Встала телега — одно колесо скособочилось в яме.

Пристальный коршун угрюмо стоит посреди небосклона.
С белой оглобли за нами следит коготок скорпиона.

Пылью верблюжьей и дымом кизячным чуть веет с востока.
Жарко. И страшно, что немцы за лето пробьются далёко.

Набожный суслик возносит мольбу за меня, иноверца...
Только не пой этих страшных романсов про бедное сердце!..



ЭВАКУАЦИЯ. ОРЕНБУРГСКАЯ СТЕПЬ

На просоленном просёлке,
где-то возле Каргалы,
кони слабы, крепки волки,
седоки белым-белы.

Неба нету и в помине,
лишь пустая степь одна.
И над ней — пурга, доныне
пугачевщине верна.

Богохульства вековые
казачок твердит без зла,
да его неудалые
догрызают удила.

Не ищи примет эпохи
и военного клейма.
Этот вой и эти вздохи —
это всё война сама.

В безпощадном и унылом
недосказанном краю
кто наречь решится тылом
эту родину мою?



РАЗМЫШЛЕНИЕ

Периферию и столицу,
как ни бывало тяжело,
на «Сильву» или на «Марицу»
с невнятной силою влекло...
Зачем России оперетта?
При том романсе про звезду!
При наших чувствах без ответа,
в минорном явленных ладу!
При свадьбах с философской ссорой!
При судьбах, что вершат свой путь
со всей безпечностью, в которой
нет легкомыслия ничуть!
При нашей тяге к идеалам!
При нашем знании войны!
При том, что поднятым забралом
поэты русские сильны!
При том, что медная монета
звенит — не надо серебра!
При наших поисках добра,
при том, что — дождь как из ведра, —
зачем России оперетта?!
Не знаю... Но сейчас едины
и этот зал, и этот граф,
который с первой же картины
глядит на женщин, как удав.
Вогнав пион в петлицу фрака,
он тем одним — не наш, чужой.
А в зале все свои. Однако!
Что делать с русскою душой?
Зачем ей, песенной, былинной,
роман парижского хлыща
с какой-нибудь Карамболиной,
сверкающей из-под плаща?
А вот пришла же. Есть, наверно,
какой-то хмель и для Руси
в любви, изложенной манерно,
но всем понятной, как «мерси».
Иль это дружба молодая,
уют парижских кабачков,
на наши головы слетая,
их закружил — и был таков!
Среди земли простой и грозной
опять, земляк, нам жизнь дана
пленительной и несерьёзной,
какой не может быть она...



* * *

Возницу оставив с полтинником,
увидя подобье следа,
колючим валдайским малинником
пойду ли ещё? И когда?

Там, радуясь ветру и радуя,
всё плещет, как стая плотвы,
серебряно-зеленоватая
изнанка ольховой листвы.

И птица иная, не райская,
заплачет, во власти забот.
И чёрная влага валдайская
пустынную жажду зальёт.

И, странную жилочку трогая,
сводя потихоньку с ума,
там Фофаново одинокое
предстанет с кривого холма.

И дума, ни на что не годная,
отпустит меня где-нибудь...
Старинное средство народное —
безцельный и пристальный путь...



* * *

Шорох северного лета.
Запах подворотен...
Я другой не верю — эта
родина из родин.

Брезжит ночью тополиной
свет полуподвальный —
это юность ли с повинной,
старость ли с отвальной?

Усачёвка, заводила,
Ваше Окаянство...
Нас ты, время, не щадило —
пощади пространство.

И на нас поднявши руку
жестом посторонним,
дай узнать хотя бы внуку
двор в цвету вороньем.

Фото Елены Васильевой (2005 г.)

#ЮрийРяшенцев, #антологиярусскоголиризмаххвек, #студияалександравасинамакарова, #русскийлиризм, #русскаяпоэзия,#АлександрВасинМакаров