АННА БАРКОВА

(16 июля 1901 – 29 апреля 1976)

Анна Александровна Баркова родилась в городе Иваново-Вознесенске. Училась в частной гимназии М. Крамаревской, где работал сторожем отец, и очень выделялась одарённостью. Первая публикация в шестнадцать лет, в газете «Рабочий край», после чего до 1922 года состояла в поэтическом объединении при этой газете. Приехавший в Иваново А. Луначарский, высоко оценивший стихи А. Барковой, перевёл её в Москву, где она стала его личным секретарём, поселилась в кремлёвской квартире наркома просвещения и опубликовала сборник стихов «Женщина» с предисловием Луначарского — свою первую и единственную при жизни книгу. Позже М. И. Ульянова поможет устроиться А. Барковой на работу в газету «Правда».

В декабре 1934 года по доносу за неосторожные высказывания по поводу убийства Кирова арестована и по ст. 58 (контрреволюционная агитация) осуждена на пять лет лагерей, которые отбывала в Караганде. Вернулась с астмой. С 1939 по 1947 год жила в Калуге, зарабатывая на жизнь то уборщицей в школе, то сторожем, бухгалтером, дворником. Очень много писала, особенно прозу. В 1947 году новый донос, новый арест и десять лет лагерей в Инте (Абезь). Вышла в 1956-м и, едва успев получить две справки о реабилитации к осени 1957-го, снова была арестована и по той же 58-й статье приговорена ещё к десяти годам… Прошла цепочку лагерей в Кемеровской области, в Иркутской, в Тайшете, Мордовии…

С помощью друзей, при вмешательстве К. Федина и А. Твардовского, вышла на свободу на два года раньше. Затем получила свидетельство о полной реабилитации, жильё в Москве (Суворовский бульвар, д. 12, кв. 43 — в коммуналке) и 75 рублей пенсии. До последних дней писала стихи, не делая попыток войти в официальную «литературную жизнь». Умирала в больнице, в мучениях (рак горла), путая больничную палату с тюремной камерой. Перед самым концом попросила, чтоб хоронили по православному обряду.

В 1990 году в Иванове увидел свет сборник стихов А. А. Барковой «Возвращение», в 1992-м Ивановский университет подготовил том «А. Баркова. Избранное. Из гулаговского архива», где кроме стихов — проза, дневники, материалы следственных дел. И в этом же году в Москве в серии «Поэты — узники ГУЛАГа» была издана небольшая книга стихов А. Барковой «Герои нашего времени». Строчкой из её стихов «Средь других имён» названа потрясающая своим содержанием антология стихотворений, написанных в тюрьмах и лагерях, которую собрал В. Б. Муравьёв.

ГУБИТЕЛЬНЫЙ ЦВЕТОК

Я, женщина, — твёрдый воин.

А в сердце вырос цветок.

Он душист, нежен и строен,

Но, право, очень жесток.

Испортил он мне полжизни,

Его бы выдернуть прочь,

Да ведь кровь из сердца брызнет,

И никто не сможет помочь.

В сердце средь битвы мучительной

Я слышу острый толчок.

Это цветок губительный

Глубже пророс на вершок.

Что делать с цветком, я не знаю.

Как хочешь решать изволь.

Растёт он — сердце терзает,

А вырвать — ведь та же боль.

Я — женщина, твёрдый воин,

А попала цветку во власть.

Кем всё это подстроено,

Откуда эта напасть?

<1921>

ГЕРОИ НАШЕГО ВРЕМЕНИ

Героям нашего времени

Не двадцать, не тридцать лет.

Тем не выдержать нашего времени,

Нет!

Мы герои, веку ровесники,

Совпадают у нас шаги.

Мы и жертвы, и провозвестники,

И союзники, и враги.

Ворожили мы вместе с Блоком,

Занимались высоким трудом.

Золотистый хранили локон

И ходили в публичный дом.

Разрывали с народом узы

И к народу шли в должники.

Надевали толстовские блузы,

Вслед за Горьким брели в босяки.

Мы испробовали нагайки

Староверских казацких полков

И тюремные грызли пайки

У расчётливых большевиков.

Трепетали, завидя ромбы

И петлиц малиновый цвет,

От немецкой прятались бомбы,

На допросах твердили «нет».

Мы всё видели, так мы выжили,

Биты, стреляны, закалены,

Нашей родины злой и униженной

Злые дочери и сыны.

В БАРАКЕ

Я не сплю. Заревели бураны

С неизвестной, забытой поры,

А цветные шатры Тамерлана

Там, в степях...

И костры, костры.

Возвратиться б монгольской царицей

В глубину пролетевших веков.

Привязала б к хвосту кобылицы

Я любимых своих и врагов.

Поразила бы местью дикарской

Я тебя, завоёванный мир,

Побеждённым в шатре своём царском

Я устроила б варварский пир.

А потом бы в одном из сражений,

Из неслыханных оргийных сеч,

В неизбежный момент пораженья

Я упала б на собственный меч.

Что, скажите, мне в этом толку,

Что я женщина и поэт?

Я взираю тоскующим волком

В глубину пролетевших лет.

И сгораю от жадности странной

И от странной, от дикой тоски.

А шатры и костры Тамерлана

От меня далеки, далеки.

1935,

Караганда

* * *

Не сосчитать безчисленных утрат,

Но лишь одну хочу вернуть назад.

Утраты на закате наших дней

Тем горше, чем поздней.

И улыбается мое перо:

Как это больно всё и как старо.

Какою древностью живут сердца…

И нашим чувствам ветхим нет конца.

1955

* * *

Загон для человеческой скотины.

Сюда вошёл — не торопись назад.

Здесь комнат нет. Убогие кабины.

На нарах брюки. На плечах — бушлат.

И воровская судорога встречи,

Случайной встречи, где-то там, в сенях.

Без слова, без любви.

К чему здесь речи?

Осудит лишь скопец или монах.

На вахте есть кабина для свиданий,

С циничной шуткой ставят там кровать;

Здесь арестантке, бедному созданью,

Позволено с законным мужем спать.

Страна святого пафоса и стройки,

Возможно ли страшней и проще пасть —

Возможно ли на этой подлой койке

Растлить навек супружескую страсть

Под хохот, улюлюканье и свисты,

По разрешенью злого подлеца...

Нет, лучше, лучше откровенный выстрел,

Так честно пробивающий сердца.

1955

РОССИЙСКАЯ ТОСКА

Хмельная, потогонная,

Ты нам опять близка,

Широкая, бездонная

Российская тоска.

Мы строили и рушили,

Как малое дитя.

И в карты в наши души

Сам чёрт играл шутя.

Нет, мы не Божьи дети,

И нас не пустят в рай,

Готовят на том свете

Для нас большой сарай.

Там нары кривобокие,

Не в лад с доской доска,

И там нас ждёт широкая

Российская тоска.

Я

Голос хриплый и грубый —

Ни сладко шептать, ни петь.

Немножко синие губы,

Морщин причудливых сеть.

А тело? Кожа да кости,

Прижмусь — могу ушибить,

А всё же: сомненья бросьте,

Всё это можно любить.

Как любят острую водку:

Противно, но жжёт огнём,

Сжигает мозги и глотку —

И делает смерда царём.

Как любят корку гнилую

В голодный чудовищный год, —

Так любят меня — и целуют

Мой синий и черствый рот.

1954

ТОСКА ТАТАРСКАЯ

Волжская тоска моя, татарская,

Давняя и древняя тоска,

Доля моя нищая и царская,

Степь, ковыль, бегущие века.

По солёной Казахстанской степи

Шла я с непокрытой головой.

Жаждущей травы предсмертный лепет,

Ветра и волков угрюмый вой.

Так идти без дум и без боязни,

Без пути, на волчьи на огни,

К торжеству, позору или казни,

Тратя силы, не считая дни.

Позади колючая преграда,

Выцветший, когда-то красный флаг,

Впереди — погибель, месть, награда,

Солнце или дикий гневный мрак.

Гневный мрак, пылающий кострами, —

То горят большие города,

Захлебнувшиеся в гнойном сраме,

В муках подневольного труда.

Всё сгорит, всё пеплом поразвеется.

Отчего ж так больно мне дышать?

Крепко ты сроднилась с европейцами,

Тёмная татарская душа.

1954

* * *

Смотрю на жизнь с недоуменьем,

С наивной жадностью детей,

Приглядываясь к пёстрой смене

Людей, событий и страстей.

И я сама, актер-любитель,

Игрою своего лица

Любуюсь, как привычный зритель,

Не забываясь до конца.

И ощущаю я порою

Всю нереальность наших мук.

Наверно, даже смерть героя —

Удачный театральный трюк.

И в грозном торжестве победы

Я чувствую, лукавый раб,

Что победитель будет предан,

Что он устал и очень слаб.

И на кровавую потеху,

На важность нашей суеты

Смотрю с жестоким детским смехом

С моей пустынной высоты.

1950

* * *

Больно? Но ведь это было, было,

И утихло, и давно прошло.

И об этой боли я забыла,

И любовь песками занесло.

Я о прошлом часто с осужденьем

Говорю небрежные слова.

Память об угасшем наслажденье,

Как осенний палый лист, мертва.

И о людях, подаривших горе,

Горе, а не радость мне в ответ,

Вспоминаю, как о страшном вздоре,

Недостойном скорби многих лет.

Не грустя, с холодною улыбкой

Вспоминаю давние года.

Что там в них? Любовь или ошибка?

Всё прошло без явного следа.

Вспоминаю и плечами пожимаю

В холоде душевной немоты.

Почему же вновь, душа немая,

О любви заговорила ты?

10 июля 1954

* * *

Как дух наш горестный живуч,

А сердце жадное лукаво!Поэзии звенящий ключ

Пробьётся в глубине канавы.

В каком-то нищенском краю

Цинги, болот, оград колючих

Люблю и о любви пою

Одну из песен самых лучших.

1955

Постскриптум_________________________________________________

Из воспоминаний об А. А. Барковой*

Иваново-Вознесенск, 1921 год. А. Баркова отвечает на вопросы писательской анкеты. Один из вопросов: «Какую обстановку считаете благотворной для своей литературной работы?»

Ответ: «Быть свободной от всех «технических» работ, быть мало-мальски обезпеченной. А может быть, лучшая обстановка — каторга».

В 1935 году из лагеря она пишет наркому НКВД письмо с просьбой расстрелять её. На письме резолюция Ягоды: «Не засылайте далеко».

Зинаида Гавриловна Степанищева, давняя и верная подруга А. А. Барковой, высказывая восторженное отношение к её стихотворениям, однажды добавила, мол, не хуже, чем у Ахматовой.

— Это для меня не комплимент, — усмехнулась Баркова.

______________________________________________

* Из книги Л. Таганова «Прости мою ночную душу». Иваново, 1993.

#АннаБаркова, #антологиярусскоголиризмаххвек, #студияалександравасинамакарова, #русскийлиризм, #русскаяпоэзия,#АлександрВасинМакаров