Елена Львовна Владимирова родилась в Петербурге в семье морского офицера. (Дед со стороны матери — адмирал Бутаков.)
В годы революции бросила учёбу в Институте благородных девиц, ушла из семьи: воевала с басмачами в Туркестане, собирала хлеб для голодающих Поволжья, вступила в комсомол. По путёвке РКСМ вернулась в 1921 году в Петроград — в университет. С 1925 года на журналистской работе. В 1937-м попадает на Колыму как жена «врага народа» — её муж Л. Спиркин расстрелян в том же году.
В лагере начала писать стихи. Для образовавшейся группы друзей готовит работу «Сталинский «социализм» в свете ленинизма». Группа была раскрыта, и Военный трибунал Магадана приговорил в 1944 году Е. Владимирову к расстрелу (позже заменили пятнадцатью годами каторги).
Двумя годами раньше под Сталинградом убита немцами её семнадцатилетняя дочь Евгения.
Только в 1956 году Е. Л. Владимирова смогла вернуться в Ленинград и начала собирать и восстанавливать то, что было написано за восемнадцать лет тюрем и лагерей. Результат: пять поэм и около 260 стихотворений.
Умерла она в Пушкине (под Ленинградом) в цветущий июньский день.


* * *

Мы шли этапом. И не раз,
колонне крикнув: «Стой!»,
садиться наземь, в снег и в грязь,
приказывал конвой.
И, равнодушны и немы,
как бессловесный скот,
на корточках сидели мы
до выкрика: «Вперёд!»
Что пересылок нам пройти
пришлось за этот срок!
А люди новые в пути
вливались в наш поток.

И раз случился среди нас,
пригнувшихся опять,
один, кто выслушал приказ
и продолжал стоять.
И хоть он тоже знал устав,
в пути зачтённый нам,
стоял он, будто не слыхав,
всё так же прост и прям.
Спокоен, прям и очень прост,
среди склоненных всех
стоял мужчина в полный рост,
над нами глядя вверх.

Минуя нижние ряды,
конвойный взял прицел.
«Садись! — он крикнул. — Слышишь, ты!
Садись!» — Но тот не сел.
Так было тихо, что слыхать
могли мы сердца ход.
И вдруг конвойный крикнул: «Встать!
Колонна, марш вперед!».
И мы опять месили грязь,
не ведая куда,
кто с облегчением смеясь,
кто бледный от стыда.

По лагерям — куда кого —
нас растолкали врозь,
и даже имени его
узнать мне не пришлось.
Но мне, высокий и прямой,
запомнился навек
над нашей согнутой спиной
стоящий человек.


* * *

Наш круг всё слабее и реже, друзья,
Прощанья всё чаще и чаще...
За завтрашний день поручиться нельзя
И даже за день настоящий.

И в эти тяжёлые, страшные дни,
В чреде их неверной и лживой,
Так хочется верить, что мы не одни,
Услышать из мрака: «Мы живы».

Мы прежним любимым знамёнам верны,
И даже под небом ненастья
По-прежнему меряем счастьем страны
Своё отлетевшее счастье...

И пусть безнадёжен мой путь и кровав,
Мои не смолкают призывы.
Кричу я, последние силы собрав:
«Мы живы, товарищ, мы живы».


* * *

На межу сегодняшнего дня
я ступила вечером одна.
Были годы — камень и песок.
Как сложить куски моих дорог?
Как собрать, поднять, соединить —
не связать, а в целое срастить?
Я сказала детству: — Помоги! —
Отозвались сверстники мои:
голоса пробились, как ручей,
от истоков жизненных путей.
Я сказала юности: — Приди! —
И она откликнулась — людьми.
И они заполнили разрыв,
берега времён соединив.
Я сказала зрелости: — А ты? —
И пришли товарищи, седы,
и, к плечу притронувшись плечом:
— Что стоять? — сказали мне. — Пойдём!


* * *

И вот я в комнате одна.
За восемнадцать лет
одна впервые. Тишина.
Ни нар, ни вышек нет.
И лишь стихи мои со мной
и всё, что знаю я.
И снова путь. Куда? Какой?
Предугадать нельзя.
День тёплый, пасмурный.
Весна.
Мгновенье, задержись!
Скажи, что дальше? Тишина?
— Да нет, всё то же:
жизнь!

#ЕленаВладимирова, #антологиярусскоголиризмаххвек, #студияалександравасинамакарова, #русскийлиризм,
#русскаяпоэзия, #АлександрВасинМакаров