Дми́трий Бори́сович Ке́дрин  (22 января (4 февраля) 1907, донбасский поселок Берестово-Богодуховский рудник – 18 сентября 1945, Московская область) — русский поэт, переводчик. 

 

Дедом Дмитрия Кедрина по материнской линии был вельможный пан Иван Иванович Руто-Рутенко-Рутницкий, проигравший своё родовое имение в карты. Человек крутого нрава, он долго не женился, а в сорок пять выиграл в карты у своего приятеля его дочь Неонилу, которой было пятнадцать лет. Через год по разрешению Синода он женился на ней. В браке она родила пятерых детей: Людмилу, Дмитрия, Марию, Неонилу и Ольгу.

Все девушки Рутницкие учились в Киеве в институте благородных девиц. Дмитрий в восемнадцать лет кончил жизнь самоубийством из-за несчастной любви. Мария и Неонила вышли замуж. С родителями остались старшая дочь Людмила, некрасивая и засидевшаяся в девушках, и младшая – прелестная, романтичная, любимица отца Ольга.

Чтобы выдать замуж Людмилу, Иван Иванович не пожалел ста тысяч приданого. Мужем Людмилы стал Борис Михайлович Кедрин – в прошлом военный, за дуэли выдворенный из полка, живущий на долги. Молодые переехали в Екатеринослав (Днепропетровск) .

После отъезда Кедриных Ольга призналась матери, что беременна. Причём неизвестно, сказала ли она, кто отец ребенка, или нет. А мать, зная крутой нрав и вздорность мужа, сейчас же отослала Ольгу к Неониле в город Балту Подольской губернии... Ольга родила мальчика. Было это 4 февраля 1907 года.

Неонила уговаривала мужа усыновить ребёнка сестры, но тот, боясь осложнений по службе, отказался. Тогда Ольга поехала к Кедриным в Юзово. Боясь гнева отца и позора, она оставила ребёнка в молдавской семье, где у мальчика была кормилица. Ольге удалось уговорить Бориса Михайловича Кедрина  (мужа Людмилы)  усыновить её ребенка. Назвали его Дмитрием – в память о рано ушедшем из жизни брате Ольги и Людмилы.

После смерти в 1914 году приёмного отца, который работал счетоводом на Екатерининской железной дороге, Дмитрий остался на попечении матери Ольги Ивановны, работавшей делопроизводителем, тёти Людмилы Ивановны и бабушки Неонилы Яковлевны. « Три женщины в младенчестве качали колыбель мою », — вспоминал много лет спустя поэт.

Литературным воспитанием внука занималась бабушка Неонила, весьма начитанная женщина, страстно любившая стихи, привившая Дмитрию любовь к поэзии: читала из своей тетради Пушкина, Лермонтова, Некрасова, а также в подлиннике — Шевченко и Мицкевича. Бабушка и стала первой слушательницей стихов Кедрина.

Детство 
Верно, леший ночью лазил в ригу,
Перепутал вожжи, спрятал грабли.
Тихий летний дождик. И на книгу
Падают большие капли.
Няня знает: не покрестишь двери.
Он и приползет, как вакса, черен.
Пахнет сеном. В книге любит Мери
Странный офицер Печорин.
В поле ветер трогает пшеницу.
Где-то свищет суслик тонко-тонко.
Нежно гладят белую страницу
Пальцы сероглазого ребенка.
Дождь прошел. Ушла жара дневная.
Сладко пахнет табаком из сада...
"Это сказки, милый?" "Да, родная,
Но теперь душа и сказкам рада".
1928

«Все мне мерещится поле с гречихою...»

 

Все мне мерещится поле с гречихою,

В маленьком доме сирень на окне,

Ясное-ясное, тихое-тихое

Летнее утро мерещится мне.

 

Мне вспоминается кляча чубарая,

Аист на крыше, скирды на гумне,

Темная-темная, старая-старая

Церковка наша мерещится мне.

 

Чудится мне, будто песню печальную

Мать надо мною поет в полусне,

Узкая-узкая, дальняя-дальняя

В поле дорога мерещится мне.

 

Где ж этот дом с оторвавшейся ставнею,

Комната с пестрым ковром на стене?

Милое-милое, давнее-давнее

Детство мое вспоминается мне.

 

13 мая 1945 г.

В 1916 году 9-летним Дмитрия отдали в коммерческое училище. По пути в училище  всегда останавливался на бульваре, где возвышался бронзовый Пушкин. «От памятника Пушкина начинается у меня тяга к искусству», — вспоминал впоследствии поэт.

Революция и гражданская война изменили все планы. Потом он напишет об этом времени:  
Стоял февраль, меня свалил сыпняк,  
я встал весной, наголо обритый, 
с мазками синьки у стеклянных глаз, 
с ушами восковыми.

Лишь когда он окреп после болезни, то узнал, что тиф унес Ольгу Ивановну, его мать. Она прожила всего 32 года.

В 1922 году, следуя семейной традиции, Кедрин поступил в Екатеринославский техникум путей сообщения. Слабое зрение не дало ему возможности окончить курс, но в эту студенческую пору Кедрин с энтузиазмом участвует в работе литературного объединения «Молодая кузница». Впервые печатает свои стихи в газете «Грядущая смена». А вскоре становится ее сотрудником. Среди всех этих бурных событий произошло совсем незаметное – в Екатеринославль из Кривого Рога приехала скромная тихая сероглазая девушка Людмила Хоренко . 

Светлана Кедрина: «Отцу очень повезло, что он встретил мою маму. Он был чистокровным дворянином. Мама была крестьянской девушкой, которая приехала поступать в техникум.  У нее после тифа вились волосы, и была очень длинная коса. Когда она пришла с запиской к папе, его не было дома. Она стала оглядываться в комнате, ее все удивило: множество книг на полках, подушки, разрисованные тушью. Тут же тетушка Людмила Ивановна сказала: "Это Митя разрисовал". Для крестьянской девушки, выросшей в совершенно других обстоятельствах и условиях, все было необычно. Наконец открылась дверь, и вошел мой отец. Он ее совершенно поразил, она подумала: "Правильно говорил Игнат, (который передал записку Кедрину), что он похож на принца".

Д. Б. Кедрин. Портрет работы К. Родимова

«Представьте себе мужчину тоненького, изящного, невысокого, с добрыми карими глазами за толстыми линзами очков в роговой оправе, волнистыми светло-каштановыми волосами, откинутыми на левый висок, и мягким приятным грудным голосом; к тому же он вежлив, скромен, интеллигентен, деликатен и образован, но мнителен и раним, отрешён от окружающей жизни и совершенно беспомощен в быту. А самое главное – безмерно талантлив как поэт. Это – Дмитрий Кедрин». (Александр Ратнер)

Людмила и Дмитрий полюбили друг друга, поженились. Были очень счастливы.

Дмитрий Кедрин, Людмила Хоренко и Иван Гвай (друг). 

Людмила Ивановна никогда не попрекала мужа, несмотря на все невзгоды и испытания, которые их ожидали. Не найдя работы после своего освобождения (в тюрьму попал за то, что не донес на знакомого, получавшего посылки из эмиграции от отца-генерала), Кедрин уехал в Москву.

Памятная доска поэту Кедрину Дмитрию Борисовичу установлена на здании Днепропетровского техникума железнодорожного транспорта, ул. Пушкина, 77а, в которм он учился с 1922 по 1924 гг.

О Днепропетровске Кедрин никогда не забывал, посвящал ему стихи:

На двор выходит

Школьница в матроске,

Гудят над садом

Первые шмели.

Проходит май…

У нас в Днепропетровске

Уже, должно быть,

Вишни зацвели.

 

Или:

 

Здравствуй, город чугуна и стали,

Выдержавший бой с лихим врагом!

Варвары тебя не растоптали

Кованым немецким сапогом.

Светлана Кедрина: «Когда отец приехал в Москву и заполнял личное дело, мама как человек практичный и очень умный, сказала ему»: "Митечка, не пиши, что ты сидел в тюрьме в 1929 году, не пиши, что ты дворянин". Но он был человек необычайно честный, он все это написал».

Они с женой ютились в полуподвале старого двухэтажного дома на Таганке в Товарищеском переулке, но поэт был счастлив: «Здесь мне живется светлее, лучше, чем там. У меня есть будущее. День мой полон. Да и сама Москва - мой любимый город - бодрит меня. Устроились мы с Мишей (он пишет о своем друге Дубинском) недурно, работаем руководителями кружков рабочих авторов. Написал много новых, и говорят, очень недурных стихов. Сделал из них книгу, назвал "Свидетели". Отдельные мои стихи приняты, два в "Молодую гвардию", одно в "Комсомольскую правду", одно в "Прожектор", одно взял куда-то Багрицкий». И вот, кажется, настоящая удача: в 1932 году в журнале «Красная новь» публикуется стихотворение «Кукла», полное любви и сочувствия к  маленькой  девочке, обитавшей где-то по соседству.  

Девочка мечтает о кукле, но терпит брань и побои пьяного отца… 

Как темно в этом доме!  
Тут царствует грузчик багровый, 
Под нетрезвую руку 
Тебя колотивший не раз... 
На окне моем - кукла. 
От этой красотки безбровой 
Как тебе оторвать 
Васильки загоревшихся глаз?..

…Ты, о время мое! 
Размечи этот нищий уют! 
Тут дерутся мужчины, 
Тут женщины тряпки воруют, 
Сквернословят, судачат, 
Юродствуют, плачут и пьют.
Дорогая моя! 
Что же будет с тобой? 
Неужели 
И тебе между них 
Суждена эта горькая часть? 
Неужели и ты 
В этой доле, что смерти тяжеле, 
В девять - пить, 
В десять - врать 
И в двенадцать - 
Научишься красть?..

Эти стихи очень понравились Горькому. Поэт Владимир Луговской вспоминал: «Нас было 38 человек у Максима Горького. Мы долго ждали, потом растворилась дверь, вошло правительство и Горький, сходу вынув из светло-серого пиджака на очень тонкой бумаге напечатанный текст, передал его мне и сказал: "Луговской, прочти, да прочти получше". Все очень внимательно слушали эти стихи, и Горький рукой подчеркивал ритм». Из такого триумфа кто-нибудь другой выжал бы все - деньги, книгу, должность, квартиру, - но только не Кедрин. Книгу его похвалили и вернули. Она будет напечатана почти через 10 лет. Триумфатор довольствуется работой в редакции многотиражки Мытищинского вагонного завода и комнатой в общежитии, о которой комендант сказал изумленно: «Выбрали терраску без печки и радуются».

Мемориальная доска на здании мытищинского завода «Метровагномаш» в память о работе поэта в местной многотиражке в 1931-1934гг.

В это время даже крупный признанный писатель мог прочесть о себе в печати: «Большому кораблю – большие переделки». А вот худой московский новосел Кедрин молчаливо и упрямо противится этому духу времени: «Я бесповоротно почувствовал, что переделывать себя не способен, не хочу, потому что знаю, что большим поэтом, пописывающим подходящие вирши, я не стану». И наблюдая, как уничтожают Осипа Мандельштама, Николая Заболоцкого, Павла Васильева, Кедрин не удерживается от едкой эпиграммы:  
У поэтов жребий странен,  
Слабый сильного теснит.
Заболоцкий безымянен,
Безыменский именит
. 

Светлана Кедрина: «Я думаю, что с этой эпиграммы началась его беда. Но иногда думаю, что это счастье, что его не печатали, потому что он не чувствовал над собой постоянного цензора, он писал, что хотел. Это было счастье. В нем чувствовали несгибаемость, которая не нравилась. Чувствовали в нем собственное мнение, которое не нравилось, И чувствовали в нем свой взгляд на историю, который не нравился. Этого уже было достаточно».

Усилиями Людмилы Ивановны Кедрины с новорожденной дочерью перебираются в другую комнату в Черкизове. У поэта наконец-то появился рабочий «кабинет» – закуток за занавеской. Когда в его будущей стихотворной драме о Рембрандте посетитель его последнего жалкого прибежища глумливо восклицает:«Вот это мастерская! Просто смех», - это сказано как будто о кедринском кабинете.
 Вообще в монологах художника много собственного, авторского.  

Светлана Кедрина:  «Печально знаменитый Ставский – председатель Союза писателей, бывший молотобоец с пятью классами образования, ненавидел интеллигенцию. А о Кедрине говорили, что он был рафинированным интеллигентом. И вот он вызвал моего отца и сказал: "Если ты, дворянское отродье, не выучишь пять глав краткого курса, я тебя зашлю, куда Макар телят не гонял". И отец, совершенно убитый, уничтоженный, приехал в Черкизово. Я была маленькая и уже легла спать, как вдруг услышала, что мой отец рыдает, это было так страшно. А мама сказала: "Ну и что, Митечка, поедем в Сибирь, в Сибири люди тоже живут"».

Пермиловский В.А. "Поэт  Дмитрий Кедрин"

Подмосковная осень

…Березки прозрачны, скворечники немы,
Утрами морозец хрустит по садам:
И дачница в город везет хризантемы,
И дачник увязывает чемодан…
…Бутылка вина кисловата, как дрожжи.
Закурим, нальем и послушаем, как
Шумит элегический пушкинский дождик
И шаткую свечку колеблет сквозняк.

1936

Раиса Арефьева. Иллюстрация к сборнику стихов Дмитрия Кедрина
Осенняя песня 
Улетают птицы за море,
Миновало время жатв,
На холодном сером мраморе
Листья желтые лежат.
Солнце спряталось за ситцевой
Занавескою небес,
Черно-бурою лисицею
Под горой улегся лес.
По воздушной тонкой лесенке
Опустился и пови
Над окном - ненастья вестником -
Паучок-парашютист.
В эту ночь по кровлям тесаным,
В трубах песни заводя,
Заскребутся духи осени,
Стукнут пальчики дождя.
В сад, покрытый ржавой влагою,
Завтра утром выйдешь ты
И увидишь - за ночь - наголо
Облетевшие цветы.
На листве рябин продрогнувших
Заблестит холодный пот.
Дождик, серый, как воробышек,
Их по ягодке склюет.
1937

«Ты говоришь, что наш огонь погас...»

Ты говоришь, что наш огонь погас,

Твердишь, что мы состарились с тобою,

Взгляни ж, как блещет небо голубое!

А ведь оно куда старее нас...

 

1944

Дмитрий Борисович Кедрин жена Людмила и дочь Светлана 

Светлана Кедрина: «Отец, как правило, очень поздно возвращался домой. Всегда это была радость, всегда он старался что-то привезти приятное, взять на руки, поцеловать. Иногда он приезжал со своими приятелями, которым негде было ночевать. Мама говорила, что у нас резиновая комната, что она растягивается как резина. Она готовила свои потрясающие украинские вареники с творогом, доставала капусту из подвала, варила картошку, и начиналось чтение стихов…
Мы очень много гуляли по Черкизову, но вообще отец любил гулять один, потому что дома у него не было возможности сосредоточиться. Когда у него уже рождалась вещь, тогда он уже мог сесть за свою занавесочку и работать. Но сначала ему надо было побыть наедине с самим собой. Поэтому чаще он гулял один. Он очень любил храм. Вероятно, в душе он был очень верующим человеком, но время его увело от храма».

В 1938 году Кедрин написал самое свое знаменитое стихотворение "Зодчие", под влиянием которого Андрей Тарковский создал фильм "Андрей Рублев". "Страшная царская милость" - выколотые по приказу Ивана Грозного глаза творцов Василия Блаженного - перекликалась со сталинской милостью - безжалостной расправой со строителями социалистической утопии:

… Мастера выплетали
Узоры из каменных кружев,
Выводили столбы
И, работой своею горды,
Купол золотом жгли,
Кровли крыли лазурью снаружи
И в свинцовые рамы
Вставляли чешуйки слюды…
Был диковинный храм
Богомазами весь размалеван,
В алтаре,
И при входах,
И в царском притворе самом.
Живописной артелью
Монаха Андрея Рублева
Изукрашен зело
Византийским суровым письмом...
А как храм освятили,
То с посохом,
В шапке монашьей,
Обошел его царь -
От подвалов и служб
До креста.
И, окинувши взором
Его узорчатые башни,
"Лепота!" - молвил царь.
И ответили все: "Лепота!"
И спросил благодетель:
"А можете ль сделать пригожей,
Благолепнее этого храма
Другой, говорю?"
И, тряхнув волосами,
Ответили зодчие:
"Можем!
Прикажи, государь!"
И ударились в ноги царю.
И тогда государь
Повелел ослепить этих зодчих,
Чтоб в земле его
Церковь
Стояла одна такова,
Чтобы в Суздальских землях
И в землях Рязанских
И прочих
Не поставили лучшего храма,
Чем храм Покрова!

Евгений Евтушенко отводил Кедрину роль «воссоздателя исторической памяти»: «Какое состояние внутренней перенесённости через время! Какой хваткий взгляд сквозь толщу лет!»

В 1940 году в трёх номерах журнала «Октябрь» была напечатана драма в стихах Дмитрия Кедрина «Рембрандт». Интересно высказался об этом незаурядном произведении Владимир Луговской: «В самой своей большой и сильной вещи, в пьесе о Рембрандте, Кедрин показал нам художника, богатого духом ... художника, который писал правдиво, честно и неподкупно. И в этом много от творческой характеристики самого Кедрина ». Это пьеса о конфликте личности и общества, о том, как трудно приходится человеку, который отваживается быть самим собой. Рембрандт дразнит власть имущих, якшаясь с грязной чернью, называет себя живописцем нищих, отстаивает свою независимость… Рембрандт грубоват и прост, чуть хитроват и остроумен, он любящий муж и заботливый отец, он резок, прям и упрям, когда дело касается искусства, он увлекается, погружаясь в работу, забывая всё и вся…

 


Саския сильно кашляет

Рембрандт

Укрой колени. Посвободней сядь.

Тебе понравилась моя «Даная»?

Саския

Ты не польстил мне там. Я б как-нибудь

Иначе быть написана хотела:

В «Данае» у меня пустая грудь,

Зеленое расплывшееся тело.

Рембрандт

Ты и такой мила мне, жизнь моя,—

С морщинками гусиных этих лапок.

Ужели ты хотела б, чтобы я

Намалевал тебя средь модных тряпок?

Когда б я так исполнил твой заказ,

То оскорбил бы страсть и вдохновенье.

(Вглядывается в Саскию.)

Я уголки не дописал у глаз!

Подвинься к свету на одно мгновенье.

(Снимает с мольберта закрывающее его полотно, садится, берет кисть, начинает писать .)

Тут надо глубже тень. Тут ярче свет.

Здесь глуше тон, а здесь чуть-чуть

цветистей…

--------------------------------------------------------------

Рембрандт

А всё же я сильней,

Чем даже смерть!...

Моя палитра властвует над ней!

Ей не свалить меня одним ударом!

Я Саскию нанес на полотно,

И пусть, сбирая урожай обильный,

Смерть скосит десять поколений, но

Она, зубами лязгая бессильно,

Не раз минует чистый образ тот,

То полотно, что, как письмо в конверте,

К потомкам отдаленнейшим дойдет

И тронет их. Да, я сильнее смерти!

----------------------------------------------------------------

Разорившийся, оставленный друзьями, Рембрандт хорошо осознаёт меру и цену утраченного и обретённого.

Он художник во всём, с первого появления на сцене и до своего смертного часа…

Рембрандт

(лежит один на постели)

Ни дня, ни ночи. Черная дыра.

Как бьется сердце! Уж не смерть ли это?

Старик Рембрандт! Пришла твоя пора,

Пора последнего автопортрета.

Как в океан сливаются ручьи,

Так мы уходим в мир теней бесплотный.

(Обводит глазами комнату.)

Лишь вы, душеприказчики мои,

Мои эстампы, папки и полотна,—

Идите в будущее. В добрый час.

Возникшие из-под музейной пыли,

Откройте тем, кто будет после нас,

Как мы боролись, гибли и любили,

Чтоб грезы те, что нам живили дух,

До их сердец, пылая, долетели,

Чтобы в веках ни разу не потух

Живой и чистый пламень Прометея!


В 1941 году Драмой «Рембрандт»  заинтересовались в театральной среде, в том числе и С. Михоэлс, но постановке помешала война. Впоследствии «Рембрандт» звучал на радио, шёл по телевидению, был не однажды поставлен как спектакль и даже как опера...

В однотомниках Дмитрия Кедрина " Рембрандт" обычно стоит особняком как единственное драматическое произведение. Но надо бы уточнить, что это единственная дошедшая до нас кедринская драма в стихах. А кроме нее, в том же жанре была написана "Параша Жемчугова". По воспоминаниям Л. И. Кедриной, над трагической историей знаменитой крепостной актрисы поэт работал около десяти лет. Практически завершенная рукопись ее бесследно пропала осенью 1941-го.

И всё-таки самой большой бедой было то, что Кедрин не мог выйти со своими стихами к читателю – все его попытки издать книгу в конце концов проваливались. Большинство своих стихотворений автор так и не увидел напечатанными, а его поэма «1902 год» ждала публикации 50 лет…Отвергнутые произведения Кедрин складывал в стол, где они пылились до очередного приезда друзей, его верных слушателей и ценителей.

Окончание следует.