Наталья Юрьевна Ванханен родилась в 1951 году семье библиотечных работников. Окончила 17-ую английскую спецшколу и филологический факультет МГУ по специальности филолог-испанист (1975). Работала редактором  издательства «Художественная литература». Переводит испанскую и латиноамериканскую поэзию (Г.А.Беккер, Антонио Мачадо, Гарсиа Лорка, Луис Сернуда, Хорхе Гильен, Габриэла Мистраль и др.). В московском театре «Сопричастность» идёт в её переводе пьеса Кальдерона Молчание – золото. Автор книг стихов Дневной месяц (М., 1991), Далёкие ласточки (М., 1995),Зима империи (Мадрид, 1998). Член Союза писателей Москвы и Союза литераторов РФ. Лауреат всероссийского конкурса поэзии Союза литераторов РФ (2000) и переводческой премии ИНОЛИТЛ 2001 года, кавалер ордена Габриэлы Мистраль (Чили, 2001).

Пейзаж с заснеженным деревом

Февраль. Человечки на крыше.
Глухие удары по льду.
Густых снегопадов затишье
безмолвнее в этом году.

Мечтой о растениях дальних,
чья крона всегда зелена,
о папоротниках и пальмах
подёрнуты взоры окна.

А ясень, торчащий над свалкой,
с тяжёлой от сна головой,
помечен для памяти галкой,
от холода еле живой:

мол, вновь в снеговой круговерти
сюда мы вернуться должны
и строгую графику смерти

размыть акварелью весны.

Равиль Исмагилов

Тихонов Игорь Всеволодович

 

Снег

То взмывая к небу птицей,
то к окошкам припадая,
снег над улицей кружится,
словно музыка немая.

Так порой поёт без звука
стихотворная основа,
и уже она не мука,
и ещё она не слово.

Между небом и землёю
мир беззвучного оркестра,
снег валится белой тьмою
то adagio, то presto.

Вместе с ним летает сердце,
то, что с детством распростилось,
в небесах лишилось места
и земли не приобщилось.

 

Равиль Исмагилов

Пока вода дрожит

Пока вода дрожит,
звезда не ходит в гости.
Я научилась жить
без зависти и злости.

Не струны и не медь,
а всё же так и эдак
я научилась петь.
Возможно, напоследок.

Я научилась быть.
Возможно, поневоле.
Грубеть, но не грубить,
ржавея на приколе.

Я научилась ждать
и платье брать по росту.
Не стану утверждать,
что это было просто.

 

Тихонов Игорь Всеволодович

Тихонов Игорь Всеволодович


Страстной четверг

Тиха погода.
Улица строга.
Горит свеча
Страстного четверга.
И теплится нерукотворный лик
за тёмной дверью наших базилик.
Идёт прилив
и, медленно, отлив:
выходят люди,
что-то отмолив,
и я среди всеобщей чистоты
несу свой грех,
и грех мой – это ты.
И ты, из своего небытия,
несёшь свой грех,
и грех твой – это я.
А над Москвой
витает, как божок,
последний, ветхий, реденький снежок –
пострел, Амур, проказник, озорник,
слетел, порхнул, присел на воротник.
И мы в снегу.
И каждый одинок.
И нас за это не прощает Бог.

 

Тихонов Игорь Всеволодович

Тихонов Игорь Всеволодович

Тихонов Игорь Всеволодович

 

* * *

Покуда кормят женщины бродяг, 
собак и кошек, прочих доходяг, 
незыблема и в смутных временах, 
стоит земля на трёх своих слонах. 
Пусть мутная водица разлита, 
в ней всё ещё резвятся три кита, 
пока над ними кормит голубей 
серьёзный мальчик с варежки своей.
 

 

Тихонов Игорь Всеволодович

 

* * *

И старый дом, и старое ружьё, 
и на заборе зябнущая галка – 
вообрази, что это не твоё, 
тогда не будет нестерпимо жалко 

всего, что с этим кануло на дно 
и потонуло в омуте столетья. 
Тверди: пускай, неважно, всё равно, 
и впредь не буду 
         ни о чём жалеть я! 
Хотя, конечно, если брать всерьёз, 
тем лучше, чем печальнее страница: 
ведь если мир не стоил наших слёз, 
нам вообще не стоило родиться. 

И не без грусти в предзакатный час 
с предзимних облаков, где небо мглисто, 
любовь, что нами предана, на нас 
ещё глядит, как Бог на атеиста.

 

Тихонов Игорь Всеволодович

  

* * *

День передпасхальный, 
невесёлый вид, 
постный и печальный 
колокол звонит. 
Отзвук зазеркальный – 
с четырёх сторон 
чистый и печальный 
раздаётся звон. 
Словно на продажу, 
вдумчиво, как встарь, 
тонкий карандашик 
пробует хрусталь. 
Цел или надтреснут 
выбранный предмет? 
Вправду ли воскреснут 
завтра или нет? 
Тёплыми зверьками 
за руки, вдвоём, 
мы между ларьками 
в сумерках идём. 
И надежду прячем 
в самой глубине, 
в сердце дребезжащем, 
с трещинкой на дне.
 

Тихонов Игорь Всеволодович

* * *

Вьюжный вечер, синий, молчаливый. 
Фонари протянуты в зенит 
далеко идущей перспективой 
невесомых снежных пирамид. 
Это возвращённая в избытке 
радость, что за гранями стекла 
в той далёкой детской пирамидке, 
как в пробирке, некогда спала. 
Полно плакать: понапрасну жили, 
мало отрывались от земли: 
Лишь бы эти конусы кружили, 
подолами снежными мели. 
Фармацевт над ядами в аптеке 
зря колдует долгие года: 
сколько сил в бессильном человеке, 
если он утешен навсегда 
тем, что небо пасмурно и сизо, 
и фонарь прадедовских времён 
широко раскручивает книзу 
свой метельный, белый балахон.


Тихонов Игорь Всеволодович

 

* * *

Может, узел ещё разрубят, 
обойдёт мировое зло: 
две вороны друг друга любят 
и надеются свить гнездо. 
В клюве голую ветку крутят 
молодая и молодой, 
и налит золотистый прутик 
изумрудной живой водой.


Тихонов Игорь Всеволодович


Тихонов Игорь Всеволодович

Тихонов Игорь Всеволодович

Тихонов Игорь Всеволодович

 

Анна Ахматова по возвращении из Италии говорила: "Ужасно, когда стихи читают на стадионах, и публика, не расслышав и половины, заходится от восторга. Но когда на всю страну - десяток поэтов, которые пишут друг для друга и единственные друг друга читают, это еще ужасней". Сейчас не шестидесятые, и на стадионах не стихи читают, а торгуют барахлом. На московских и всероссийских арбатах от поэтов, силящихся всучить свои тощие сборники, прохожие отмахиваются, как от цыган, - и трудно винить их: одни обожглись уже на этом товаре, другие впервые о нем слышат. Издатели при слове "стихи" изображают суеверный ужас, будто им подсунули пособие по научному атеизму, явно неуместное в пору повальной духовности. Поэты, может, и писали бы друг для друга, да прочесть мудрено - ширь безмерная, почта скверная. Певица по радио исполняет нечто на стихи сибирского поэта и сообщает, что он бродяга и, кажется, уже убит. Но забывает назвать фамилию или хотя бы имя. Да, "странная страна и временные времена", но есть ощущение, что какая-то стихийная воля выносит поэтов на поверхность и заставляет говорить о времени и о себе наперекор тому, что их не слушают и не слышат.

О польской поэзии говорили, что она долго была для поляков единственной родиной. До этого мы пока не дошли и, верится, не скоро дойдем. И все же в России сейчас рождаются стихи, быть может, лучшие на всем европейском - простите, евразийском - пространстве. Звучит бахвальски, но как знать - время покажет.

Мне кажется, женские голоса сегодня звучнее. Стихи женщин тоньше, умнее и, обычно, правдивей. Женщины менее политизированы, мало "злободневны", зато кровно связаны с вечными делами человеческими - рождением, жизнью и смертью. Они не могут, не умеют, да просто неспособны счесть это все бессмысленным и зряшным. Наверно, потому они религиозней и, вообще, ближе к истокам, корням, роду. И потому чутки к языку. А поэзия - это не столбики слов и даже не работа души, ее рост и созревание. Это хранилище языка. Не совершенствуя язык, народ скудеет. Утратив его, исчезает. Это железный закон истории.

Наталья Ванханен - поэт, глубоко русский. Русская поэзия не нуждается в комплиментах, и речь не о возвышенности, духовности и прочем, а о простом и очевидном - родовых чертах или даже черточках нашей поэзии. Например, о приверженности к рифме. Французский поэт недоуменно спрашивал Цветаеву: "Почему вы рифмуете?" И Марина Ивановна так же недоуменно отвечала вопросом: "А почему рифмуют дети? Почему рифмует народ?" Действительно, почему надо упразднять инструмент, сочтя его слишком давним и уже немодным? Скрипка - древнейший из инструментов. И доныне самый непокорный. Чуть ли не весь мир впал в утомительный рационализм верлибра, а русские поэты щелкают рифмы, как семечки, и не чувствуют ни малейшей ущербности.

У Глинки была занятная манера хвалить. Если нравилось, он говорил: "Мелодия весьма чистоплотна". Звучит непривычно, но слово хорошее. Дряблый, расхлябанный стих нечистоплотен. А у Ванханен стихотворная фраза держится, как балерина на кончиках пальцев, невесомо. То есть, упруго и уверенно.

Еще одна родовая черта русской поэзии - звучание смысла. Не декларативное, но неуклонное требование музыки. Это называют "пушкинским началом". Вообще-то, началось раньше, но после Пушкина любой поэт, в какой бы манере он ни работал, помнит, что огромное торжественное пространство можно создать четырьмя словами: "Чертог сиял. Гремели хоры". И звук становится зримым.

У Ванханен достаточно вкуса, чтобы не кокетничать с музыкой. Она избегает звуковых эффектов, игры на публику и редко пережимает педаль. Ее стихи - не смысл, растворенный в звуке, а, скорее, наоборот: музыка приглушена и растворяется в стихе. И все же не требуется слуховой изощренности, чтобы за простыми, казалось бы, словами:

Как хорошо сбежать по спуску
и стужи сахарную сласть
на зуб попробовать вприкуску,
и звонким яблоком пропасть!

- расслышался хруст первого заморозка…

 Анатолий Гелескул