Юрий Беличенко

(28 апреля 1939 – 8 декабря 2002)

 Юрий Беличенко. "Антология русского лиризма. ХХ век"

                     Фотография из архива О. Ермолаевой

                 

Родом с Кубани (станица Крымская, Краснодарский край). Отец — лётчик, воевал на штурмовиках ИЛ-2; вернулся с войны без единой царапины… Мать — учёный -плодовод, сотрудница Мичурина. (В 1941 году германцы едва не расстреляли её вместе с маленьким сыном — выручили партизаны.)

Окончив Харьковский политех, Ю. Беличенко стал военным: «Сперва — ракетчиком, потом газетчиком: от танковой «дивизионки» до нынешней “Красной звезды”», — как написал он в автобиографии для нашего издания. Выпускник Донецкого высшего военно-политического училища, позже окончивший и Литинститут (заочно), полковник Юрий Николаевич Беличенко — автор девяти книг стихотворений и документального повествования «Лета Лермонтова» (М., 2001.).

Жил в Москве*.

_____________________________________

* 8 декабря 2002 года Юрий Николаевич позвонил мне около 11 часов утра, и мы минут 20 разговаривали о Лермонтове, о его книге, посвящённой Михаилу Юрьевичу, и о моей «Читаю Лермонтова», которая должна была выйти. Договорились встретиться в ближайшее время. Они с женой (Ольгой Ермолаевой) собирались к нам на вечер 30-летия нашего трио «Надежда» (22 декабря, ЦДЛ). И поехал на работу в свою редакцию газеты «Красная звезда». И по дороге умер. За несколько дней до этого успел увидеть сигнальный экземпляр своей последней книги стихотворений «Арба». — А. В.-М.

*  *  *

 

Когда тревога вставит ногу в стремя,

и, убывая, загорится время,

и мы пойдём, сминая зеленя,

за танками, надев противогазы,

на жизнь и смерть по голосу приказа, —

любовь моя, не покидай меня!

 

Когда в горах или пустыне дальней

придёт последний час исповедальный

на линии прицельного огня,

то, этот час доверив нашей чести,

не одного — с товарищами вместе, —

любовь моя, не покидай меня!

 

Когда в кругу весёлого застолья,

где и стихи, и речи льются вольно

и, нас полунамёками маня,

горят глаза и светят чьи-то лица, —

дай руку мне, дай сердцу не разбиться,

любовь моя, не покидай меня!

 

И даже там, где только тьма немая,

а женщина, другого обнимая

и об ушедшем память не храня,

посмотрит ввысь; когда с небесной кручи

скользит на землю метеор падучий, —

любовь моя, не покидай меня!

 

 

*  *  *

 

Я помню первый год от сотворенья мира.

Царапинами пуль помечена стена.

«Вороне где-то Бог послал кусочек сыра...» —

учительница нам читает у окна.

Нам трудно постигать абстрактную науку.

И непривычен хлеб. И непонятен мир.

И Витька, мой сосед, приподнимает руку

и задаёт вопрос: «А что такое сыр?..»

 

То было так давно, что сказка современней;

сквозь годы протекло, растаяло в судьбе.

Но бабушка и внук однажды в день осенний

вошли за мной в трамвай, бегущий по Москве.

Бульварами идти им показалось сыро.

Ребёночек шалил. И бабушка, шутя,

 «Вороне где-то Бог послал кусочек сыра...»

прочла, чтобы развлечь игривое дитя.

Я опустил глаза, и память, будто внове,

пересекла крылом родительский порог...

А мальчик, перебив её на полуслове,

потребовал: «Скажи, а что такое Бог?»

 

 

*  *  *

 

По выходным, когда его просили,

хоть старым был и за день уставал,

колхозный кучер, Ващенко Василий,

военные иконы рисовал.

 

Ещё казались вдовы молодыми.

Ещё следили за дорогой мы.

Ещё витала в сумеречном дыме

печаль вещей, покинутых людьми.

 

А дед Василий памятники строил.

Он выпивал, но дело разумел.

Он как художник ничего не стоил,

но ключик от безсмертия — имел.

 

По имени погибшего солдата

он брал сюжет. И посреди листа

изображал Николу с автоматом

и рядом с ним с гранатою — Христа.

 

Мы шли к нему. Нам странно это было.

Но вот стоишь — и глаз не отвести,

увидев меч в деснице Гавриила

и орден Славы на его груди...

 

 

САМАРКАНД

 

Озарив меня загаром,

затмевающим зарю,

«Приезжай, — сказал Сатдаров, —

пять столетий подарю».

 

И однажды из столицы

я приехал налегке.

Вяли травы. Пели птицы

на узбекском языке.

 

Светом огненно-кирпичным

солнце застило пути.

И казалось неприличным,

что в Москве идут дожди.

 

Я смотрел на минареты,

вроде даже не дышал —

и Сатдаров, видя это,

чемоданчик мой держал...

 

А потом по стёртым плитам

мы спустились во дворы

к мавзолеям знаменитым,

затмевающим ковры.

 

Где Корана изреченья,

руды памяти храня,

толковали назначенье

жизни, глины и огня.

 

Где глазури, как метели,

разлетаясь по стене,

что-то вымолвить хотели,

предназначенное мне.

 

Что работа — выше власти

и нарядней, чем парча,

но без боли и без страсти

не зачать и кирпича.

 

Что каким бы щедрым чаем

ни поила пиала —

но без неба и печали

не родятся купола.

 

Словно было вспомнить надо —

то ли имя, то ли лад —

позабытое когда-то,

лет пятьсот тому назад.

 

Чтоб волненью, целованью

и гаданью по руке

я придумывал названья

на узбекском языке.

 

Чтоб спросил я у столетий,

что в колючках и пыли:

как нас звали? Чьи мы дети?

И откуда мы пришли?

 

...Лебеда роняла семя.

Небо головы пекло.

И текло куда-то время —

словно в сторону текло...

 

 

ПО ШЕКСНЕ

 

Пароход от причала отстал.

А под утро, в четыре часа,

мокрый месяц купаться устал

и нырнул за ночные леса.

 

И опять колосились дожди

на коричнево-серой волне.

И высокий туман позади,

словно невод, побрёл по Шексне.

 

На корме захмелевший завхоз

лимонад разливал на троих.

И учитель из города вёз

две авоськи нечитаных книг.

 

Он на тёмные воды смотрел

и о жизни своей рассказал,

словно гласными — в дудочку пел,

а согласными — брёвна тесал.

 

И хотелось мне в жизни его,

удивленье и робость тая,

может, встретить себя самого —

оттого что она не моя.

 

И о прожитых днях не грустить.

И любимых, как птиц, отпускать.

И тяжёлые брёвна грузить.

И весёлые книги таскать.

 

И смотреть, как плывёт на ветрах

неоконченный берег вдали

с валунами на низких буграх,

с деревеньками цвета земли.

 

Как буксиры и реки сквозят,

как деревья и камни растут

из времён, что под нами лежат,

к временам, что над нами пройдут...

 

 

*  *  *

 

Сыну Дмитрию

 

Кузнец сказал: «Дожди в горах, —

видать, вода прибудет в реках...»

А я читал про древних греков

и жил в предгорных хуторах.

 

Полян непаханых волна

то чабрецом, то морем пахла.

И был похожим на Геракла

кузнец, пока не пил вина.

 

Я был в том возрасте, когда

в любом предмете и явленье

таится повод к размышленью

и ждёт ответа и суда.

 

Когда, как шорохи из тьмы,

вопросы вспугивают душу.

И я спросил его: «Послушай,

коваль, а кто такие мы?

 

Откуда ум приходит к нам?

Что он: железо или молот?»

Старик молчал. А я был молод.

И в горне сорный уголь гас.

 

Уже по склону тяжело

стучали грузные копыта —

оттуда, где была Колхида,

звучали тронки, стадо шло.

 

Старик сказал: «Дожди в горах.

Поля размоет у соседей.

Не время этакой беседе.

Работы много — спать пора...»

 

И я подумал: «Как он сдал!

Как много в нем житейской прозы!

И воздух чист — какие грозы?»

А грозы — шли за перевал...

 

 

*  *  *

 

Нам досталась такая страна,

что к душе прирастает, как кожа,

где кругами идут времена,

а иконы — на близких похожи.

 

Где от шутки не сразу смешно,

и не всякая слава сгодится.

Где достаток иметь не грешно,

а богатства — привыкли стыдиться.

 

И какой-то родительский свет

насыщает деревья и травы.

Но в пророках Отечества нет,

а спасатели вечно неправы.

 

Выйдешь ночью — большая луна

за леса свои зарева прячет.

У вокзала гулянка хмельна

под советскую музыку плачет.

 

Задевая за кроны дерев,

ходят звёзды по вечному кругу.

И какой-то печальный припев

добавляется к каждому звуку.

 

И глядишь, как с осенних дубрав

прилетает листва золотая.

И стоишь, как последний дурак,

непонятные слёзы глотая...

 

 

*  *  *

 

В июне мир припоминал отца.

Стояла сушь по всей степи великой,

орех чернел, как туча, у крыльца,

и молодостью пахла земляника.

 

Не утомляя тёмного крыла,

степная птица в воздухе парила.

Она меня утешить не могла —

но про него с ветрами говорила.

 

Я вслушивался в этот разговор.

В неравновесье сумрака и света

мне чудилось, что заполняют двор

знакомые отцовские приметы.

 

Листвою оперялся черенок.

Шуршали и покашливали тени.

Непоеный крыжовник, как щенок,

приятельски покусывал колени.

 

Поскрипывали грабли в борозде.

Играл сверчок, одной струны касаясь.

И поверяли яблони звезде

грядущих яблок маленькую завязь.

 

Он рядом был. Природа берегла

всё, чем его когда-то одарила.

Она меня утешить не могла,

но за него со мною говорила.

 

О правде жить. О смертном рубеже

под гулкими весенними громами.

О юности, которой нет уже.

О подвигах. О доблестях... О маме.

"Антология русского лиризма. ХХ век". Юрий Беличенко