Виктор Болотов

(6 января 1941 — 11 июля 1995)

 Виктор Болотов

                                                                                           Фотография из архива В. Е. Болотовой

                                                                                                        

Родился в городе Балхаш (под Карагандой), где родители, крестьяне с Алтая, работали на строительстве медеплавильного завода. В 1942 году отец, Мартын Васильевич Болотов, погиб на фронте, и мать, Клавдия Григорьевна, с четырьмя детьми вернулась в родные края.

В. Болотов к пяти годам научился писать и читать, легко учился в школе (с. Михайловское), окончив которую (1958 г.) год работал в местной газете «Под знаменем Ленина». Потом — Новосибирск: грузчик, аппаратчик, лаборант на заводе редких металлов. С 1960-го — заочник Литературного института (семинар Д. М. Ковалёва). В 1963- 1967 гг. — матрос Тихоокеанского военного флота.

Дальнейшая жизнь в Перми: семья, стихи, журналистика. Выпустил пять книг стихотворений* (первая, «Наедине с людьми», вышла в 1966 г.).

Умер от тяжёлой болезни.

___________________________________________________

* Получив «Антологию русского лиризма. ХХ век», вдова поэта В. Е. Болотова прислала нам все эти книги. Спасибо, Вера Ефимовна.

 

УТРЕННИЕ СТИХИ

 

В тайный час,

в баснословное время

торжества неземного огня

я почуял и миг сотворенья,

и звучание нового дня.

Из полёта

ночных сновидений

возвращались, таясь, поутру

безсловесные души растений,

трепеща и звеня на ветру.

Отягчённые опытом ночи,

мы вот так же, в плену бытия,

с ощущением выросшей ноши

возвращались на круги своя,

чтоб, навеки в пленительных узах,

где родные и море, и степь,

жизнь прожить —

эту музыку музык

в исполинской музыке судеб!

 

 

В СЕНТЯБРЕ

Я ПОДУМАЛ О ТОМ...

 

В сентябре я подумал о том,

как прекрасна земная природа.

Бледно-серое небо кругом

да лесные прозрачные своды.

Тишина первородно чиста,

тишина и воды не замутит.

Словно в мире никто, никогда

не бывал и вовеки не будет.

На мгновение замерший век...

Но во всём проступают контрасты.

Мир затих,

как и я — человек,

отдыхая от думы и страсти.

Понимаю и чувствую я,

как любая травинка значима.

...И как будто ясна бытия

сокровенная первопричина.

 

 

РЕКА И ЖЕНЩИНА

 

                                         Алексею Решетову

 

Река и женщина в реке —

о, что они здесь вытворяли!

Их шумный праздник

вдалеке

все перекаты повторяли.

Сверкали,

пели,

хохот,

визг,

бежала эта,

та — ловила,

а чтó за радугою брызг —

не разглядеть:

глаза слепило!

Потом, похоже, что они

перемывали, как подруги,

наверно, косточки родни

и всех соседушек в округе.

Утихомирились едва.

Как будто вспомнили печали

и жизни горькие слова...

И долго, глядя вверх, молчали.

 

 

ИЮЛЬ

 

Безпорядок,

царящий в лесу,

был весьма гармоничен в июле —

мы в сверкающих травах тонули

и тянули с травинок росу.

И невидимый сводный оркестр —

среди общего гама и жора —

ликовал, изощряясь,

окрест,

околдован лихим дирижёром.

Свиристело,

гремело в траве,

стрекотало —

и вновь шелестело,

до небесного рея предела

в колокольной его синеве.

Незнакомые мне существа

были точно как тайные числа,

даже этот, заметный едва,

муравей, преисполненный смысла.

— Кто ты будешь? — спросил я траву.

— Я не знаю, — трава отвечала, —

без конца и начала живу

и не жду ни конца, ни начала...

— Мы не знаем, когда мы пришли,

стали деревом, тварью, травою,

мы — начало твоё родовое,

мы — безпамятный разум земли.

 

 

БЛАГОСЛОВЕННА БУДЬ, ЗЕМЛЯ

 

Благословенна будь,

земля,

мне силы давшая и душу.

Ты в путь-дорогу позвала,

и вот я — путник твой идущий.

О Родина,

любовь моя...

Простор, пшеницею шумящий,

и даль, зовущая меня,

и чувство горечи щемящей...

То чувство,

неподвластно мне,

вдруг ранит душу тихой болью.

Ведь каждый вздох

и взлёт в стране

рождён одной

к тебе любовью.

У горя считаны часы.

Не наведу излишней тени.

Следы от маминой слезы —

и на космической ступени.

Я — путник.

Я иду к тебе.

И ты горишь светло и ало

в стихе, в любви,

во всей судьбе

тревожным светом идеала.

 

 

*  *  *

 

Суета вокзального мира —

я люблю тебя, суета...

Сколько миру,

ой, сколько миру!

Как домой, прихожу сюда.

О, великое чувство общности,

я до капли в нём растворён.

Я — столикий, без имени-отчества,

я пришёл с четырёх сторон...

Словно вырвался я на волю,

а меня тут давненько ждут.

Погружаюсь в людские волны,

и —

круги от меня идут.

 

 

ПИСЬМО В ДЕРЕВНЮ

 

                                      Вл. Михайлову

 

А кто теперь пасёт коров

в моей зелёной деревушке?

Там среди нескольких дворов

остались две иль три старушки...

Поумирали старики

иль полегли на бранном поле.

Старушьи чёрные платки —

как тени их высокой доли.

Поумирали старики

или разъехались по внукам,

которых не устерегли

от глупой прихоти к наукам.

В лугах, наверно, пустота,

хотя не выцвела трава их.

А вкруг меня хрипят стада

автомобилей и трамваев.

Ты напиши мне пару слов —

а живы ль добрые старушки

и кто теперь пасёт коров

в моей зелёной деревушке...

 

 

*  *  *

 

Попытка душу рассказать

небезопасна:

что в ней творилось

миг назад —

и то неясно!

Пока я что-то бормотал,

она молчала,

и я лишь смутно различал,

что в ней

звучало —

глубоким голосом, грудным,

на чистой ноте,

который

лишь припав к родным

губам

поймёте...

 

 

*  *  *

 

Когда среди общего шума

вечернее море гремит,

всё та же негромкая дума

мне смутное сердце щемит.

Я жил, я любил и работал,

а рядом — сосед у двора —

жила и трудилась природа,

и жизни, и смерти творя.

В ней нету ни счастья, ни горя,

ей всякий — не чужд и не мил.

...Рокочет вечернее море,

креня и ворочая мир.

Природа...

Откуда, откуда

те силы и страсти её,

её великаньи причуды,

вулканье от века житьё?

Всё чудится —

я на пороге,

и тайная тайных видна.

Но — море,

но — вечер,

но — рокот,

но — тьма,

но — звезда у окна!..

 

 

*  *  *

 

В конечном счёте

жизнь прекрасна,

и, откровенно говоря,

мне по душе её приказы,

дороги, реки и моря.

Мне по сердцу её тревоги

и обольстительны слова,

произнесённые травою,

которой вторят дерева.

Люблю её лицо любое —

рассвета, озера, дождя.

Как светит поле молодое,

едва на Божий свет взойдя!

Так близко небеса повисли,

что хоть за радугу держись...

 

Но это всё, в известном смысле,

уже не наша с вами жизнь.

 

Виктор Болотов. "Антология русского лиризма. ХХ век".

Источник

http://studia-vasin.ru/