Максимилиан Волошин

(28 мая 1877 — 11 августа 1932)

Максимилиан Волошин. "Антология русского лиризма. ХХ век"

1928 г.

«Кириенко-Волошины — казаки из Запорожья. По материнской линии — немцы, обрусевшие с XVIII века» («Автобиография»,1925 г.).

М. Волошин родился в Киеве, гимназическое образование начал в Москве. «Когда я переходил в феодосийскую гимназию, у меня по всем предметам были годовые двойки, по греческому — «1». Единственная «3» была за поведение…» Удивляться ли, что директор гимназии (В. К. Виноградов) заявил матери, Елене Оттобальдовне: «Мы, конечно, примем вашего сына, сударыня, но предупреждаю, что идиотов мы не исправляем». А «идиот» уже пишет стихи, рисует, перечитал горы литературы и вообще «преисполнен всяких интересов: культурно-исторических, лингвистических, литературных, математических и т. д. И всё это сводилось к неизбежной двойке за успехи». («Записи 1932 года».) Поступит в 1897 году в Московский университет и будет отчислен через год за участие в студенческих волнениях.

Наступили «годы странствий»: Италия, Греция, Франция, Германия (меньше других) — «путешествуя за гроши, ночуя в ночлежных домах».

С сентября 1900 по февраль 1901 водил верблюжьи караваны по пескам Азии: «Здесь я почувствовал Азию, Восток, древность, относительность европейской культуры».

В 1903-м знакомится с Бальмонтом, В. Ивановым, Блоком, Балтрушайтисом и др. Переживает череду увлечений буддизмом, католичеством, оккультизмом, масонством, теософией, антропософией Р. Штейнера; постепенно входит в литературную жизнь Петербурга. В 1909 году (март) познакомился с И. Ф. Анненским, с его стихами и, кажется, единственный из тогдашних литераторов, ощутил степень гениальности его дарования…

Первую книгу «Стихотворения» выпустил в тридцать три года, а в 1916-м выходит сборник «Anno mundi ardentis» («В год пылающего солнца»).

До революции ещё несколько раз посещает Европу (много переводит), с 1917 года поселяется в Коктебеле, строит свой Дом Поэта, в котором проведёт оставшуюся жизнь.

К революции и гражданской войне его отношение уникально: «Молюсь за тех и за других…». Его Дом открыт для всех. И «те», и «другие» пользовались радушием и открытостью; в итоге и белая контрразведка, и красная ЧК занесли имя Волошина в списки подозрительных лиц.

Однако в 1918 году удалось напечатать «Иверни» (т. е. осколки, черепки, отломыши), а в 1919-м — «Демоны глухонемые». Давление на Волошина нарастает — и это при том, что его поддержали А. Луначарский, Калинин… «Расслабленный мистик» (Г. Лелевич), «последыш буржуазной литературы» (С. Родов), «Контрреволюция в стихах М. Волошина» (Б. Таль, 1923 г.).

Впечатление, что именно в войне с ним оттачивается универсальный алгоритм травли десятков (если не сотен) других заметных деятелей русской культуры.

1929 год. Инсульт, по сути прекративший творческую жизнь уникального поэта, художника, философа. Он даже думает о самоубийстве. Заболев воспалением лёгких летом 1932 года, совершенно не сопротивляется болезни и 11 августа умирает.

Прах Максимилиана Александровича Волошина покоится на холме Кучук-Енишар, недалеко от Коктебеля, как он завещал.

Возобновились издания его стихотворений в СССР только в 1977 году.

* * *

Как некий юноша в скитаньях без возврата,

Иду из края в край и от костра к костру...

Я в каждой девушке предчувствую сестру

И между юношей ищу напрасно брата.

Щемящей радостью душа моя объята;

Я верю в жизнь, и в сон, и в правду, и в игру

И знаю, что приду к отцовскому шатру,

Где ждут меня мои и где я жил когда-то.

Бездомный долгий путь назначен мне судьбой...

Пускай другим он чужд... я не зову с собой —

Я странник и поэт, мечтатель и прохожий.

Любимое со мной. Минувшего не жаль.

А ты, что за плечом, — со мною тайно схожий —

Несбыточной мечтой сильнее жги и жаль!

1913

* * *

И будут огоньками роз

Цвести шиповники, алея,

И под ногами млеть откос

Лиловым запахом шалфея,

А в глубине мерцать залив

Чешуйным блеском хлябей сонных,

В седой оправе пенных грив

И в рыжей раме гор сожжённых.

И ты с приподнятой рукой,

Не отрывая взгляд от взморья,

Пойдёшь вечернею тропой

С молитвенного плоскогорья...

Минуешь овчий кош, овраг...

Тебя проводят до ограды

Коров задумчивые взгляды

И грустные глаза собак.

Крылом зубчатым вырастая,

Коснётся моря тень вершин,

И ты изникнешь, млея, тая,

В полынном сумраке долин.

14.06.1913

* * *

Я люблю усталый шелест

Старых писем, дальних слов...

В них есть запах, в них есть прелесть

Умирающих цветов.

Я люблю узорный почерк —

В нём есть шорох трав сухих.

Быстрых букв знакомый очерк

Тихо шепчет грустный стих.

Мне так близко обаянье

Их усталой красоты...

Это дерева Познанья

Облетевшие цветы.

1904

* * *

Опять бреду я босоногий;

По ветру лоснится ковыль.

Что может быть нежней, чем пыль

Степной разъезженной дороги?..

На бурый стелется ковёр

Полдневный пламень, сух и ясен,

Хрусталь предгорий так прекрасен,

Так бледны дали серых гор!

Солёный ветер в пальцах вьётся...

Ах, жажду счастья, хмель отрав

Не утолит ни горечь трав,

Ни соль овечьего колодца...

16.11.1919

ПОЛЫНЬ

Костёр мой догорал на берегу пустыни.

Шуршали шелесты струистого стекла.

И горькая душа тоскующей полыни

В истомной мгле качалась и текла.

В гранитах скал — надломленные крылья.

Под бременем холмов — изогнутый хребет.

Земли отверженной застывшие усилья.

Уста Праматери, которым слова нет!

Дитя ночей призывных и пытливых,

Я сам — твои глаза, раскрытые в ночи

К сиянью древних звёзд, таких же сиротливых,

Простёрших в темноту зовущие лучи.

Я сам — уста твои, безгласные, как камень!

Я тоже изнемог в оковах немоты.

Я свет потухших солнц, я слов

застывший пламень,

Незрячий и немой, бе з крылый, как и ты.

О мать-невольница! На грудь твоей пустыни

Склоняюсь я в полночной тишине...

И горький дым костра, и горький дух полыни,

И горечь волн — останутся во мне.

1906

* * *

Весь жемчужный окоём

Облаков, воды и света

Ясновиденьем поэта

Я прочёл в лице твоём.

Всё земное — отраженье,

Отсвет веры, блеск мечты...

Лика милого черты —

Всех миров преображенье.

16.06.1928,

Коктебель

* * *

Любовь твоя жаждет так много,

Рыдая, прося, упрекая...

Люби его молча и строго,

Люби его, медленно тая.

Свети ему пламенем белым —

Бездымно, безгрустно, безвольно.

Люби его радостно телом,

А сердцем люби его больно.

Пусть призрак, творимый любовью,

Лица не заслонит иного, —

Люби его с плотью и кровью —

Простого, живого, земного...

Храня его знак суеверно,

Не бойся врага в иноверце...

Люби его метко и верно —

Люби его в самое сердце!

8.07.1914

ИЗ ЦИКЛА «НЕОПАЛИМАЯ КУПИНА»

(Стихи о войне и революции)

III. ПУТИ РОССИИ

7. МИР

С Россией кончено... На последях

Её мы прогалдели, проболтали,

Пролузгали, пропили, проплевали,

Замызгали на грязных площадях.

Распродали на улицах: не надо ль

Кому земли, республик да свобод,

Гражданских прав? И родину народ

Сам выволок на гноище, как падаль.

О, Господи, разверзни, расточи,

Пошли на нас огнь, язвы и бичи:

Германцев с запада, монгол с востока.

Отдай нас в рабство вновь и навсегда,

Чтоб искупить смиренно и глубоко

Иудин грех до Страшного суда.

23.11.1917

18. ДИКОЕ ПОЛЕ

3

Русь! Встречай роковые годины:

Разверзаются снова пучины

Неизжитых тобою страстей,

И старинное пламя усобиц

Лижет ризы твоих Богородиц

На оградах печёрских церквей.

Всё, что было, повторится ныне...

И опять затуманится ширь,

И останутся двое в пустыне:

В небе — Бог, на земле — богатырь.

Эх, не выпить до дна нашей воли,

Не связать нас в единую цепь!

Широко наше Дикое Поле,

Глубока наша Скифская степь!

1920

VIII. ВОЗНОШЕНИЯ

2. ЗАКЛИНАНИЕ

(от усобиц)

Из крови, пролитой в боях,

Из праха обращённых в прах,

Из мук казнённых поколений,

Из душ, крестившихся в крови,

Из ненавидящей любви,

Из преступлений, исступлений —

Возникнет праведная Русь.

Я за неё за всю молюсь

И верю замыслам предвечным:

Её куют ударом мечным,

Она мостится на костях,

Она святится в ярых битвах,

На жгучих строится мощах,

В безумных плавится молитвах.

19.06.1920,

Коктебель

ИЗ ЦИКЛА «ПУТЯМИ КАИНА»

XI. КОСМОС

4

Сгустилась ночь. Могильники земли

Извергли кости праотца Адама

И Каина. В разрыве облаков

Был виден холм и три креста — Голгофа,

Последняя надежда бытия.

Земля была недвижным тёмным шаром.

Вокруг неё вращались семь небес,

Над ними небо звёзд и Первосилы,

И всё включал пресветлый Эмпирей.

Из-под Голгофы внутрь земли — воронкой —

Вел Дантов путь к сосредоточью зла.

Бог был окружностью, а центром Дьявол,

Распяленный в глубинах вещества.

Неистовыми взлётами порталов

Прочь от земли стремился человек.

По ступеням империй и соборов,

Небесных сфер и адовых кругов

Шли кольчатые звенья иерархий

И громоздились библии камней —

Отображенья десяти столетий:

Циклоны веры, шквалы ересей,

Смерчи народов — гунны и монголы,

Набаты, интердикты и костры,

Сто сорок пап и шестьдесят династий,

Сто императоров, семьсот царей.

И сквозь мираж расплавленных оконниц

На золотой геральдике щитов —

Труба Суда и чёрный луч Голгофы.

В пространстве и во времени Земля

Была сосредоточием Вселенной:

Вселенский дух был распят на кресте

Исхлёстанной и изъязвлённой плоти.

5

Был литургийно строен и прекрасен

Средневековый мир. Но Галилей

Сорвал его, зажал в кулак и Землю

Взвил кубарем по вихревой петле

Вокруг безмерно выросшего Солнца.

Мир распахнулся в центильоны раз.

Соотношенья дико изменились,

Разверзлись бездны звёздных галактей,

И только Богу не хватило места.

Пытливый дух апостола Фомы,

Воскресшему сказавший: «Не поверю,

Покамест пальцев в раны не вложу», —

Разворотил тысячелетья веры.

Он очевидность выверил числом,

Он цвет и звук проверил осязаньем,

Он взвесил свет, измерил бег луча,

Он перенес все догмы богословья

На ипостаси сил и вещества.

Материя явилась бе з конечной,

Единосущной в разных естествах,

Стал Промысел всемирным тяготеньем,

Стал вечен атом, вездесущ — эфир:

Всепроницаемый, всетвердый, скользкий —

«Его ж никто не видел и нигде».

Исчисленный Лапласом и Ньютоном,

Мир стал тончайшим синтезом колёс,

Эллипсов, сфер, парабол — механизмом,

Себя заведшим раз и навсегда

По принципам закона сохраненья

Материи и силы.

Человек,

Голодный далью чисел и пространства,

Был пьян безверьем —

Злейшею из вер.

А вкруг него металось и кишело

Охваченное спазмой вещество.

Творец и раб сведённых корчей тварей,

Им выявленных логикой числа

Из косности материи, он мыслил

Вселенную как чёрный негатив:

Небытие, лоснящееся светом,

И сущности, окутанные тьмой.

Таким бы точно осознала мир

Себя сама постигшая машина.

6

Но неуёмный разум разложил

И этот мир, построенный на ощупь

Вникающим и мерящим перстом.

Всё относительно: и бред, и знанье.

Срок жизни истин — двадцать-тридцать лет,

Предельный возраст водовозной клячи.

Мы ищем лишь удобства вычислений,

А в сущности не знаем ничего:

Ни ёмкости, ни смысла тяготенья,

Ни масс планет, ни формы их орбит,

На вызвездившем небе мы не можем

Различить глазом «завтра» от «вчера».

Нет вещества — есть круговерти силы;

Нет твёрдости — есть натяженье струй;

Нет атома — есть поле напряженья

(Вихрь малых «нет» вокруг большого «да»);

Нет плотности, нет веса, нет размера —

Есть функции различных скоростей.

Всё существует разницей давлений,

Температур, потенциалов, масс;

Струи времён текут неравномерно;

Пространство — лишь многообразье форм;

Есть не одна, а много математик;

Мы существуем в космосе, где всё

Теряется, ничто не создаётся;

Свет, электричество и теплота —

Лишь формы разложенья и распада,

А человек — могильный паразит,

Бактерия всемирного гниенья.

Вселенная — не строй, не организм,

А водопад сгорающих миров,

Где солнечная заверть — только случай

Посереди необратимых струй.

Бе з смертья нет. Материя конечна.

Число миров исчерпано давно.

Все тридцать пять мильонов солнц

Возникли

В единый миг

И сгинут все зараз.

Всё бытие случайно и мгновенно.

Явленья жизни — беглый эпизод

Между двумя безмерностями смерти.

Сознанье — вспышка молнии в ночи,

Черта аэролита в атмосфере,

Пролёт сквозь пламя вздутого костра

Случайной птицы, вырванной из бури

И вновь нырнувшей в снежную метель.

7

Как глаз на расползающийся мир

Свободно налагает перспективу

Воздушных далей, облачных кулис

И к горизонту сводит параллели,

Внося в картину логику и строй, —

Так разум среди хаоса явлений

Распределяет их по ступеням

Причинной связи, времени, пространства

И укрепляет сводами числа.

Мы, возводя соборы космогоний,

Не внешний в них отображаем мир,

А только грани нашего незнанья,

Системы мира — слепки древних душ,

Зеркальный бред взаимоотражений

Двух противопоставленных глубин.

Нет выхода из лабиринта знанья,

И человек не станет никогда

Иным, чем то, во что он страстно верит.

Так будь же сам вселенной и творцом!

Сознай себя божественным и вечным

И плавь миры по льялам душ и вер.

Будь дерзким зодчим вавилонских башен

Ты, заклинатель сфинксов и химер!..

12.06.1923,

Коктебель

МАТЕРИНСТВО

Мрак... Матерь... Смерть... созвучное единство...

Здесь рокот внутренних пещер,

там свист серпа в разрывах материнства:

из мрака — смерч, гуденье дрёмных сфер.

Из всех узлов и вязей жизни — узел

сыновнести и материнства — он

теснее всех и туже напряжен:

дверь к бытию водитель жизни сузил.

Я узами твоих кровей томим,

а ты, о мать, — найду ль для чувства слово?

Ты каждый день меня рождаешь снова

и мучима рождением моим.

Кто нас связал и бросил в мир слепыми?

Какие судьбы нами расплелись?

Как неотступно требуешь ты: «Имя

своё скажи мне! кто ты? назовись».

Не помню имени... но знай: не весь я

рождён тобой, и есть иная часть,

и судеб золотые равновесья

блюдёт вершительная власть.

Свобода и любовь в душе неразделимы,

но нет любви, не налагавшей уз...

Тягло земли — двух смертных тел союз...

Как вихри мы сквозь вечности гонимы.

Кто возлюбил другого для себя,

плоть возжелав для плоти без возврата,

тому в свершении расплата:

чрез нас родятся те, кого, любя,

связали мы желаньем неотступным.

Двойным огнём ты очищалась, мать, —

свершая всё, что смела пожелать,

ты вознесла в слиянье целокупном

в себе самой возлюбленную плоть...

Но как прилив сменяется отливом,

так с этих пор твой каждый день Господь

отметил огненным разрывом.

Дитя растёт, и в нём растёт иной,

не женщиной рождённый, непокорный,

но связанный твоей тоской упорной —

твоею вязью родовой.

Я знаю, мать, твой каждый час — утрата.

Как ты во мне, так я в тебе распят.

И нет любви твоей награды и возврата,

затем что в ней самой — награда и возврат!

5.07.1917

CORONA ASTRALIS *

Елизавете Ивановне Дмитриевой

1

В мирах любви неверные кометы,

Сквозь горних сфер мерцающий Стожар —

Клубы огня, мятущийся пожар,

Вселенских бурь блуждающие светы

Мы вдаль несём... Пусть тёмные планеты

В нас видят меч грозящих миру кар —

Мы правим путь свой к солнцу, как Икар,

Плащом ветров и пламени одеты.

Но, странные, его коснувшись, прочь

Стремим свой бег: от солнца снова в ночь —

Вдаль, по путям парабол безвозвратных...

Слепой мятеж наш дерзкий дух стремит

В багровой тьме закатов незакатных...

Закрыт нам путь проверенных орбит!

2

Закрыт нам путь проверенных орбит,

Нарушен лад молитвенного строя...

Земным богам земные храмы строя,

Нас жрец земли земле не причастит.

Безумьем снов скитальный дух повит.

Как пчёлы мы, отставшие от роя!..

Мы беглецы, и сзади наша Троя,

И зарево наш парус багрянит.

Дыханьем бурь таинственно влекомы,

По свиткам троп, по росстаням дорог

Стремимся мы. Суров наш путь и строг.

И пусть кругом грохочут глухо громы,

Пусть веет вихрь сомнений и обид —

Явь наших снов земля не истребит!

3

Явь наших снов земля не истребит:

В парче лучей истают тихо зори,

Журчанье утр сольётся в дневном хоре,

Ущербный серп истлеет и сгорит,

Седая зыбь в алмазы раздробит

Снопы лучей, рассыпанные в море,

Но тех ночей, разверстых на Фаворе,

Блеск близких солнц в душе не победит.

Нас не слепят полдневные экстазы

Земных пустынь, ни жидкие топазы,

Ни токи смол, ни золото лучей.

Мы шёлком лун, как ризами, одеты,

Нам ведом день немеркнущих ночей —

Полночных солнц к себе нас манят светы.

4

Полночных солнц к себе нас манят светы...

В колодцах труб пытливый тонет взгляд.

Алмазный бег вселенные стремят:

Системы звёзд, туманности, планеты,

От Альфы Пса до Веги и от Беты

Медведицы до трепетных Плеяд —

Они простор небесный бороздят,

Творя во тьме свершенья и обеты.

О, пыль миров! О, рой священных пчёл!

Я исследил, измерил, взвесил, счёл,

Дал имена, составил карты, сметы...

Но ужас звёзд от знанья не потух.

Мы помним всё: наш древний, тёмный дух,

Ах, не крещён в глубоких водах Леты!

5

Ах, не крещён в глубоких водах Леты

Наш звёздный дух забвением ночей!

Он не испил от Орковых ключей,

Он не принёс подземные обеты.

Не замкнут круг. Заклятья недопеты...

Когда для всех сапфирами лучей

Сияет день, журчит в полях ручей, —

Для нас во мгле слепые бродят светы,

Шуршит тростник, мерцает тьма болот,

Напрасный ветр свивает и несёт

Осенний рой теней Персефонеи,

Печальный взор вперяет в ночь Пелид...

Но он ещё тоскливей и грустнее,

Наш горький дух... И память нас томит.

6

Наш горький дух... (И память нас томит...)

Наш горький дух пророс из тьмы, как травы,

В нём навий яд, могильные отравы.

В нём время спит, как в недрах пирамид.

Но ни порфир, ни мрамор, ни гранит

Не создадут незыблемой оправы

Для роковой, пролитой в вечность лавы,

Что в нас свой ток невидимо струит.

Гробницы солнц! Миров погибших урна!

И труп Луны и мёртвый лик Сатурна

Запомнит мозг и сердце затаит:

В крушеньях звёзд рождалась мысль и крепла,

Но дух устал от свеянного пепла —

В нас тлеет боль внежизненных обид!

7

В нас тлеет боль внежизненных обид.

Томит печаль, и глухо точит пламя,

И всех скорбей развернутое знамя

В ветрах тоски уныло шелестит.

Но пусть огонь и жалит и язвит

Певучий дух, задушенный телами, —

Лаокоон, опутанный узлами

Горючих змей, напрягся... и молчит.

И никогда — ни счастье этой боли,

Ни гордость уз, ни радости неволи,

Ни наш экстаз безвыходной тюрьмы

Не отдадим за все забвенья Леты!

Грааль скорбей несём по миру мы —

Изгнанники, скитальцы и поэты!

8

Изгнанники, скитальцы и поэты —

Кто жаждал быть, но стать ничем не смог...

У птиц — гнездо, у зверя — тёмный лог,

А посох — нам и нищенства заветы.

Долг не свершён, не сдержаны обеты,

Не пройден путь, и жребий нас обрёк

Мечтам всех троп, сомненьям всех дорог...

Расплескан мёд, и песни недопеты.

О, в срывах воль найти, познать себя

И, горький стыд смиренно возлюбя,

Припасть к земле, искать в пустыне воду,

К чужим шатрам идти просить свой хлеб,

Подобным стать бродячему рапсоду —

Тому, кто зряч, но светом дня ослеп.

9

Тому, кто зряч, но светом дня ослеп, —

Смысл голосов, звук слов, событий звенья,

И запах тел, и шорохи растенья —

Весь тайный строй сплетений, швов и скреп

Раскрыт во тьме. Податель света — Феб

Даёт слепцам глубинные прозренья.

Скрыт в яслях Бог. Пещера заточенья

Превращена в Рождественский Вертеп.

Праматерь Ночь, лелея в тёмном чреве

Скупым Отцом ей возвращённый плод,

Свои дары избраннику несёт —

Тому, кто в тьму был Солнцем ввергнут в гневе,

Кто стал слепым игралищем судеб,

Тому, кто жив и брошен в тёмный склеп.

10

Тому, кто жив и брошен в тёмный склеп,

Видны края расписанной гробницы:

И Солнца челн, богов подземных лица,

И строй земли — в полях маис и хлеб,

Быки идут, жнёт серп, бьёт колос цеп,

В реке плоты, спит зверь, вьют гнёзда птицы.

Так видит Он из складок плащаницы

И смену дней, и ход людских судеб.

Без радости, без слёз, без сожаленья

Следить людей напрасные волненья,

Без тёмных дум, без мысли «почему?»,

Вне бытия, вне воли, вне желанья,

Вкусив покой, неведомый тому,

Кому земля — священный край изгнанья.

11

Кому земля — священный край изгнанья,

Того простор полей не веселит,

Но каждый шаг, но каждый миг таит

Иных миров в себе напоминанья.

В душе встают неясные мерцанья,

Как будто он на камнях древних плит

Хотел прочесть священный алфавит

И позабыл понятий начертанья.

И бродит он в пыли земных дорог —

Отступник жрец, себя забывший бог,

Следя в вещах знакомые узоры.

Он тот, кому погибель не дана,

Кто, встретив смерть, в смущенье клонит взоры,

Кто видит сны и помнит имена.

12

Кто видит сны и помнит имена,

Кто слышит трав прерывистые речи,

Кому ясны идущих дней предтечи,

Кому поёт влюблённая волна;

Тот, чья душа землёй убелена,

Кто бремя дум, как плащ, принял на плечи,

Кто возжигал мистические свечи,

Кого влекла Изиды пелена;

Кто не пошёл искать земной услады

Ни в плясках жриц, ни в оргиях менад,

Кто в чашу нег не выжал виноград;

Кто, как Орфей, нарушив все преграды,

Всё ж не извел родную тень со дна, —

Тому в любви не радость встреч дана.

13

Тому в любви не радость встреч дана,

Кто в страсти ждал не сладкого забвенья,

Кто в ласках тел не ведал утоленья,

Кто не испил смертельного вина.

Страшится он принять на рамена

Ярмо надежд и тяжкий груз свершенья,

Не хочет уз и рвет живые звенья,

Которыми связует нас Луна.

Своей тоски, навеки одинокой,

Как зыбь морей пустынной и широкой,

Он не отдаст. Кто оцет жаждал — тот

И в самый миг последнего страданья

Не мирный путь блаженства изберёт,

А тёмные восторги расставанья.

14

А тёмные восторги расставанья,

А пепел грёз и боль свиданий — нам.

Нам не ступать по синим лунным льнам,

Нам не хранить стыдливого молчанья.

Мы шепчем всем ненужные признанья,

От милых рук бежим к обманным снам,

Не видим лиц и верим именам,

Томясь в путях напрасного скитанья.

Со всех сторон из мглы глядят на нас

Зрачки чужих, всегда враждебных глаз.

Ни светом звёзд, ни солнцем не согреты,

Стремя свой путь в пространствах вечной тьмы,

В себе несём свое изгнанье мы —

В мирах любви неверные кометы!

15

В мирах любви — неверные кометы, —

Закрыт нам путь проверенных орбит!

Явь наших снов земля не истребит —

Полночных солнц к себе нас манят светы.

Ах, не крещён в глубоких водах Леты

Наш горький дух, и память нас томит.

В нас тлеет боль внежизненных обид —

Изгнанники, скитальцы и поэты!

Тому, кто зряч, но светом дня ослеп,

Тому, кто жив и брошен в тёмный склеп,

Кому земля — священный край изгнанья,

Кто видит сны и помнит имена, —

Тому в любви не радость встреч дана,

А тёмные восторги расставанья!

Август 1909

_________________________________

* звёздный венец (лат.)

М. Волошин: «Моё отношение к миру см. “Corona astralis”». («Автобиография».)

ДОМ ПОЭТА

Дверь отперта. Переступи порог.

Мой дом открыт навстречу всех дорог.

В прохладных кельях, беленных извёсткой,

Вздыхает ветр, живёт глухой раскат

Волны, взмывающей на берег плоский,

Полынный дух и жёсткий треск цикад.

А за окном расплавленное море

Горит парчой в лазоревом просторе.

Окрестные холмы вызорены

Колючим солнцем. Серебро полыни

На шиферных окалинах пустыни

Торчит вихром косматой седины.

Земля могил, молитв и медитаций —

Она у дома вырастила мне

Скупой посев айлантов и акаций

В ограде тамарисков. В глубине,

За их листвой, разодранной ветрами,

Скалистых гор зубчатый окоём

Замкнул залив Алкеевым стихом,

Асимметрично-строгими строфами.

Здесь стык хребтов Кавказа и Балкан,

И побережьям этих скудных стран

Великий пафос лирики завещан

С первоначальных дней, когда вулкан

Метал огонь из недр глубинных трещин

И дымный факел в небе потрясал.

Вон там — за профилем прибрежных скал,

Запечатлевшим некое подобье

(Мой лоб, мой нос, ощёчье и подлобье), —

Как рухнувший готический собор,

Торчащий непокорными зубцами,

Как сказочный базальтовый костёр,

Широко вздувший каменное пламя,

Из сизой мглы, над морем вдалеке

Встаёт стена... Но сказ о Карадаге

Не выцветить ни кистью на бумаге,

Не высловить на скудном языке.

Я много видел. Дивам мирозданья

Картинами и словом отдал дань...

Но грудь узка для этого дыханья,

Для этих слов тесна моя гортань.

Заклёпаны клокочущие пасти,

В остывших недрах мрак и тишина.

Но спазмами и судорогой страсти

Здесь вся земля от века сведена.

И та же страсть, и тот же мрачный гений

В борьбе племён и смене поколений.

Доселе грезят берега мои

Смолёные ахейские ладьи,

И мёртвых кличет голос Одиссея,

И киммерийская глухая мгла

На всех путях и долах залегла,

Провалами бе з памятства чернея.

Наносы рек на сажень глубины

Насыщены камнями, черепками,

Могильниками, пеплом, костяками.

В одно русло дождями сметены

И грубые обжиги неолита,

И скорлупа милетских тонких ваз,

И позвонки каких-то пришлых рас,

Чей облик стёрт, а имя позабыто.

Сарматский меч и скифская стрела,

Ольвийский герб, слезница из стекла,

Татарский глёт зеленовато-бусый

Соседствует с венецианской бусой.

А в кладке стен кордонного поста

Среди булыжников оцепенели

Узорная турецкая плита

И угол византийской капители.

Каких последов в этой почве нет

Для археолога и нумизмата —

От римских блях и эллинских монет

До пуговицы русского солдата!..

Здесь, в этих складках моря и земли,

Людских культур не просыхала плесень —

Простор столетий был для жизни тесен,

Покамест мы — Россия — не пришли.

За полтораста лет — с Екатерины —

Мы вытоптали мусульманский рай,

Свели леса, размыкали руины,

Расхитили и разорили край.

Осиротелые зияют сакли,

По скатам выкорчё? ваны сады.

Народ ушёл. Источники иссякли.

Нет в море рыб. В фонтанах нет воды.

Но скорбный лик оцепенелой маски

Идёт к холмам Гомеровой страны,

И патетически обнажены

Её хребты, и мускулы, и связки.

Но тени тех, кого здесь звал Улисс,

Опять вином и кровью напились

В недавние трагические годы.

Усобица, и голод, и война,

Крестя мечом и пламенем народы,

Весь древний Ужас подняли со дна.

В те дни мой дом, слепой и запустелый,

Хранил права убежища, как храм,

И растворялся только беглецам,

Скрывавшимся от петли и расстрела.

И красный вождь, и белый офицер —

Фанатики непримиримых вер —

Искали здесь, под кровлею поэта,

Убежища, защиты и совета.

Я ж делал всё, чтоб братьям помешать

Себя губить, друг друга истреблять,

И сам читал в одном столбце с другими

В кровавых списках собственное имя.

Но в эти дни доносов и тревог

Счастливый жребий дом мой не оставил:

Ни власть не отняла, ни враг не сжёг,

Не предал друг, грабитель не ограбил.

Утихла буря. Догорел пожар.

Я принял жизнь и этот дом, как дар

Нечаянный, — мне вверенный судьбою,

Как знак, что я усыновлён землёю.

Всей грудью к морю, прямо на восток

Обращена, как церковь, мастерская,

И снова человеческий поток

Сквозь дверь ее течёт, не иссякая.

Войди, мой гость, стряхни житейский прах

И плесень дум у моего порога...

Со дна веков тебя приветит строго

Огромный лик царицы Таиах.

Мой кров убог. И времена — суровы.

Но полки книг возносятся стеной.

Тут по ночам беседуют со мной

Историки, поэты, богословы.

И здесь их голос, властный, как орган,

Глухую речь и самый тихий шёпот

Не заглушит ни южный ураган,

Ни грохот волн, ни Понта мрачный ропот.

Мои ж уста давно замкнуты... Пусть!

Почётней быть твердимым наизусть

И списываться тайно и украдкой,

При жизни быть не книгой, а тетрадкой.

И ты, и я — мы все имели честь

«Мир посетить в минуты роковые»

И стать грустней и зорче, чем мы есть.

Я не изгой, а пасынок России.

Я в эти дни — немой её укор.

Я сам избрал пустынный сей затвор

Землёю добровольного изгнанья,

Чтоб в годы лжи, падений и разрух

В уединенье выплавить свой дух

И выстрадать великое познанье.

Пойми простой урок моей земли:

Как Греция и Генуя прошли,

Так минет всё — Европа и Россия,

Гражданских смут горючая стихия

Развеется... Расставит новый век

В житейских заводях иные мрежи...

Ветшают дни, проходит человек,

Но небо и земля — извечно те же.

Поэтому живи текущим днём.

Благослови свой синий окоём.

Будь прост, как ветр, неистощим, как море,

И памятью насыщен, как земля.

Люби далёкий парус корабля

И песню волн, шумящих на просторе.

Весь трепет жизни всех веков и рас

Живёт в тебе. Всегда. Теперь. Сейчас.

19–25 декабря 1926,

Коктебель

Максимилиан Волошин. "Антология русского лиризма. ХХ век".