Юрий Домбровский

(12 мая 1909 — 29 мая 1978)

Юрий Осипович Домбровский

Родился в Москве. Отец — известный адвокат, мать — научный работник. После окончания бывшей Медведниковской гимназии (на Арбате) Ю. Домбровский учился в Высшем литературно-художественном институте на факультете театроведения (1926–1931 гг.).

В 1932 году арестован (ссылка в Алма-Ату).

В 1936 году арестован (ссылка в Алма-Ату).

В 1939-м новый арест. На Владивостокской пересылке (1940 г.), при отправке на Колыму, у Ю. Домбровского отказали ноги, и его бы пристрелили, но Л. Варпаховский (известный режиссёр) на пароход втащил его на себе. Позже в лагере ноги были парализованы полностью, и Домбровского в 1943 году освободили.

В 1949-м — Тайшет (Озерлаг, до 1955 г.; выучил латынь).

В 1956 году Юрий Осипович Домбровский реабилитирован.

Хотя он известен как прозаик, автор романов «Хранитель древностей», «Факультет ненужных вещей» и др., всю жизнь писал стихи, значительная часть которых появилась в лагерях.

Умер в Москве.

АМНИСТИЯ

Апокриф

Даже в пекле надежда заводится,

Если в адские вхожа края

Матерь Божия, Богородица,

Непорочная дева моя.

Она ходит по кругу проклятому,

Вся надламываясь от тягот,

И без выборов каждому пятому

Ручку маленькую подаёт.

А под сводами чёрными, низкими,

Где земная кончается тварь,

Потрясает пудовыми списками

Ошарашенный секретарь.

И кричит он, трясясь от бессилия,

Поднимая ладони свои:

— Прочитайте вы, дева, фамилии,

Посмотрите хотя бы статьи!

Вы увидите, сколько уводится

Неугодного небу зверья, —

Вы не правы, моя Богородица,

Непорочная дева моя!

Но идут, но идут сутки целые

В распахнувшиеся ворота

Закопчённые, обгорелые,

Не прощающие ни черта!

Через небо глухое и старое,

Через пальмовые сады

Пробегают, как волки поджарые,

Их расстроенные ряды.

И глядят серафимы печальные,

Золотые прищурив глаза,

Как открыты им двери хрустальные

В трансцендентные небеса;

Как, крича, напирая и гикая,

До волос в планетарной пыли,

Исчезает в них скорбью великая,

Умудрённая сволочь земли.

И, глядя, как кричит, как колотится

Оголтелое это зверьё,

Я кричу:

«Ты права, Богородица!

Да прославится имя Твоё!..»

Зима 1940,

Колыма

УБИТ ПРИ ПОПЫТКЕ К БЕГСТВУ

Мой дорогой, с чего ты так сияешь?

Путь ложных солнц —

совсем не лёгкий путь!

А мне уже неделю не заснуть:

Заснёшь —

и вновь по снегу зашагаешь,

Опять услышишь ветра сиплый вой,

Скрип сапогов по снегу, рев конвоя:

«Ложись!» — и над соседней головой

Взметнётся вдруг

легчайшее, сквозное,

Мгновенное сиянье снеговое —

Неуловимо тонкий острый свет:

Шёл человек — и человека нет!

Солдату дарят белые часы

И отпуск в две недели. Две недели

Он человек! О нём забудут псы,

Таёжный сумрак, хриплые метели.

Лети к своей невесте, кавалер!

Дави фасон, показывай породу!

Ты жил в тайге,

ты спирт глушил без мер,

Служил Вождю и бил врагов народа.

Тебя целуют девки горячо,

Ты первый парень —

что ж тебе ещё?

Так две недели протекли, и вот

Он шумно возвращается обратно.

Стреляет белок, служит, водку пьёт!

Ни с чем не спорит —

всё ему понятно.

Но как-то утром, сонно, не спеша,

Не омрачась, не запирая двери,

Берёт он браунинг.

Милая душа,

Как ты сильна

под рыжей шкурой зверя!

В ночной тайге мы кайлим мерзлоту,

И часовой растерянно и прямо

Глядит на неживую простоту,

На пустоту и холод этой ямы.

Ему умом ещё не всё обнять,

Но смерть

над ним крыло уже простерла.

«Стреляй! Стреляй!»

В кого ж теперь стрелять?

«Из горла кровь!»

Да чьё же это горло?

А что, когда положат на весы

Всех тех, кто не дожили, не допели?

В тайге ходили, чёрный камень ели

И с хрипом задыхались, как часы.

А что, когда положат на весы

Орлиный взор, геройские усы

И звёзды на фельдмаршальской шинели?

Усы, усы, вы что-то проглядели,

Вы что-то недопоняли, усы!

И молча на меня глядит солдат,

Своей солдатской участи не рад.

И в яму он внимательно глядит,

Но яма ничего не говорит.

Она лишь усмехается и ждёт

Того, кто обязательно придёт.

1949

МАРИЯ РИЛЬКЕ

Выхожу один я из барака,

Светит месяц, жёлтый, как собака,

И стоит меж фонарей и звёзд

Башня белая — дежурный пост.

В небе — адмиральская минута,

И ко мне из тверди огневой

Выплывает, улыбаясь смутно,

Мой товарищ, давний спутник мой!

Он — профессор города Берлина,

Водовоз, бездарный дровосек,

Странноватый, слеповатый, длинный,

Очень мне понятный человек.

В нём таится, будто бы в копилке,

Всё, что мир увидел на веку.

И читает он Марии Рильке

Инеем поросшую строку.

Поднимая палец свой зелёный,

Заскорузлый в горе и нужде,

«Und Eone redet mit Eone» * —

Говорит Полярной он звезде.

Что могу товарищу ответить?

Я, делящий с ним огонь и тьму?

Мне ведь тоже светят звёзды эти

Из стихов, неведомых ему.

Там, где нет ни времени предела,

Ни существований, ни смертей, —

Мёртвых звёзд рассеянное тело.

Вот итог судьбы твоей, моей:

Светлая, широкая дорога —

Путь, который каждому открыт.

Что ж мы ждём?

«Пустыня внемлет Богу,

И звезда с звездою говорит».

_______________________

* и мир говорит с миром (нем.)

* * *

Я не соблюл родительский обычай,

Не верил я ни в чох, ни в птичий грай —

Ушли огни, замолк их гомон птичий,

И опустел иконописный Рай.

Взгляни теперь, как пристально и просто

Вдали от человечьих нор и гнёзд

Глядят кресты таёжного погоста

В глаза ничем невозмутимых звёзд.

Здесь сделалась тоска земли

Близка мне, здесь я увидел

Сквозь полярный свет,

Как из земли ползут нагие камни

Холодными осколками планет.

Могила неизвестного солдата!

Остановись, колени преклоня,

И вспомни этот берег ноздреватый,

Зелёный снег и на снегу — меня.

Здесь, над землей, израненной и нищей,

Заснувшей в упованье наготы,

Я обучался кротости кладбища —

Всему тому, что не умеешь ты.

Зима 1941                                                                                                                                                                                     Источник с форматированием